Глава 43. Альберт

— Судя по твоей физиономии, Даша звала тебя не для того, чтобы устроить страстное примирение, — заявил, внимательно осмотрев меня, Ольшанский.

За последние дни он практически перебрался ко мне жить. И я был ему за это безумно благодарен. Пустота, наступившая после ухода Даши, была непереносимой. Жуткий контраст того, каким дом был с ней и без нее. Да я, честно говоря, уже напрочь забыл, как это вообще — быть без нее. Не помнил, что было до. Зато воспоминания о совместной и, казалось, такой счастливой жизни, преследовали на каждом шагу. Насколько же сильным было ее недоверие ко мне, что она сумела все это вычеркнуть для себя?

Ольшанский, составлявший мне компанию каждый вечер и каждое утро, хоть как-то разбавлял безрадостную картину, в которую превратилась моя жизнь. Даже шлюшка Молли в последнее время притихла, чувствуя общее настроение, и только молча терлась у моих ног. Жалела, видимо, как умела. По-своему, по-кошачьи.

— Совсем не для того, — ответил я Тиму, опуская на кресло кейс. Развязал галстук и, сдернув его, по привычке повесил на спинку стула, куда вешал всегда. Жизнь с женщиной быстро научила меня не раскидывать свое приданое по всему дому.

— Случилось что-то? — спросил Ольшанский обеспокоенно, верно оценив хмурое выражение на моем лице.

— Случилось, — кивнул я. И также методично стал расстегивать рубашку.

— Поклонский, может, в спальне переоденешься? — хмыкнул Тим. — А то стоишь и делаешь все с таким видом, будто стриптиз мне показывать собрался!

Очнувшись от этих слов, я невесело усмехнулся в ответ.

— Стриптиз тебе и без меня есть кому показывать.

— Вот уж точно! И, не обижайся, конечно, но на женщин смотреть куда приятнее!

— Если б тебе было приятнее смотреть на меня, я бы обеспокоился, — парировал я, невольно втягиваясь в эту пикировку.

— В общем, иди-ка ты, Алик… переодеваться! — заявил Ольшанский. — А потом все расскажешь. И у меня на тебя большие планы касаемо этого вечера!

Я кинул на Тима взгляд, не выражавший особого энтузиазма, и покорно поплелся в спальню. Надо было бы сесть и подумать над всем произошедшим. Впрочем, пока Даша не решит для себя, готова ли она позволить мне организовать для Гоши самое стандартное обследование, все было бесполезно.

— Повар из меня так себе, поэтому я заказал еду из ресторана.

Тим встретил меня на кухне этими словами и протянул тарелку с едой. Вдохнув запах пасты с морепродуктами, я вдруг понял, что ужасно голоден. Так, словно не ел год! Впрочем, это было недалеко от истины. В последнее время я питался кое-как и то больше на автомате. Казалось, что вместе с Дашей ушло все — способность чувствовать запахи и вкусы, воспринимать цвета и звуки. Похоже, меня в полной мере настигла идиотская романтическая херь, в которую раньше не верил.

— Наш пациент идет на поправку! — довольно констатировал Ольшанский, глядя на то, как я жадно уплетаю пасту.

Я втянул в себя спагетти и, покачав головой, сказал:

— Мне порой кажется, что это неизлечимо.

— Что — это? — поинтересовался Ольшанский, деликатно жуя. Глядя на него сейчас, я понимал, почему женщины от него буквально текут. Было в нем что-то такое, некая врожденная породистость, что ли, которая позволяла ему выглядеть блестяще в любой обстановке. Что бы он ни делал. Даже если просто ел пасту.

— Эта тоска, — вздохнул я и, внезапно потеряв аппетит, отложил вилку.

— Вот смотрю я на тебя, Алик, — сказал Тим, — и думаю — какое все-таки счастье, что я никогда не влюблялся по-настоящему!

— У тебя еще все впереди, — невесело хмыкнул я.

— Нет уж, спасибо! — открестился поспешно Ольшанский. — Я и дальше не собираюсь погружаться… — он сделал какой-то неопределенный жест вилкой, — вот в это все.

— А ты считаешь, я этого хотел? — откинувшись на спинку стула, я искривил губы в усмешке. — Да ни один мужик в здравом уме не подпишется добровольно на такие мучения!

— Ты просто подпустил ее слишком близко, — выдал мне истину Тим.

— А по-другому семьи не построить, — подернул я плечами. — Да и то… даже это нам не помогло, как видишь.

— Так что все-таки произошло? — снова спросил Тимур и я вновь услышал, как наяву, надрывные крики сына, причину которых не мог понять.

— С Гошей что-то не так, — ответил со вздохом.

— Он болен? — обеспокоился Ольшанский.

— Не знаю. При поверхностном осмотре у него, кажется, ничего не болит. Но периодически случаются настоящие истерики.

— Что ты имеешь в виду?

— Он начинает надрывно плакать. Не так, как обычно делают дети, а… — я потер подбородок, подбирая слово, — в общем, как-то странно.

— Ты не думаешь, что это как-то связано с тобой? — озвучил Ольшанский тревожащую и меня самого мысль.

— Не знаю, — снова сказал я. — У меня нет практических знаний в этом вопросе.

Но я искренне надеялся, что дело не во мне. Меньше всего мне хотелось, чтобы Даша была вынуждена вернуться потому, что Гоше нужен я. Тем более что она по-прежнему боялась доверить мне ребенка. Моего собственного ребенка!

В голове все чаще возникали мысли, что, возможно, стоит оставить ее в покое. Подарить спокойствие относительно того, что я не пущу Гошу на опыты. Самоустраниться ради тех, кого любил.

Но как же я не хотел этого делать! Как надеялся на чудо! Как ждал, что она поймет, что я неспособен на все то, в чем она меня обвиняла. И я готов был на что угодно, чтобы вернуть обратно ее, детей, и ее веру в меня. Только Даша пока не оставляла мне для этого ни единого шанса.

И я не боялся биться головой об эту стену, сколько потребуется. Я боялся, что своим упорством делаю только хуже тем, кто мне дороже всего на свете.

— Все наладится, — Ольшанский мягко похлопал меня по спине и я автоматически кивнул. Он поддерживал меня, как мог, а я боялся произнести вслух то, что чувствовал. Что это тупик, из которого нет выхода.

— Значит, так, — снова взял инициативу в свои руки Тим. — Я купил пиво, чипсы, рыбу и предлагаю тебе посмотреть вместе футбол. Сегодня ужасно интересный матч в Лиге чемпионов!

Я фыркнул.

— И когда ты видел, чтобы я смотрел футбол?

— Никогда не поздно начинать! — заявил Ольшанский и, нырнув в свой любимый холодильник, достал оттуда пару бутылок. — Держи, — сунул он мне в руки одну из них.

— Давай только дверь запрем на всякий случай и спрячем ключи, — вздохнул я.

— Зачем?

— Если ты забыл, то у меня алкогольный лунатизм. Не хочу присовокупить к числу своих грехов перед женой еще один.

— Окей, — хмыкнул Ольшанский. — На этот раз я не упущу тебя из виду! Пошли, уже начинается.

И я покорно побрел к дивану, где шлюшка Молли уже заняла почетное место. И, кажется, даже выбрала команду, за которую собиралась болеть. Во всяком случае ее длинные уши выразительно вздрагивали каждый раз, как комментатор упоминал имя Лео Месси.

— А кошка сечет в футболе, — заржал Ольшанский, открывая бутылку.

Я последовал его примеру. Сделал пару глотков холодного пенного, а потом сам не заметил, как отрубился.

Разбудил меня резкий телефонный звонок. Распахнув глаза, я обнаружил, что Ольшанский уснул рядом со мной на диване, а Молли мирно дремлет между нами.

— Что случилось? — прохрипел Тим, тоже очнувшись ото сна.

— Кто-то звонит, — сказал я обеспокоенно, пытаясь вспомнить, где оставил телефон. Звонки посреди ночи редко несут с собой хорошие новости.

Смартфон в итоге обнаружился на столешнице. Сердце упало в пятки, когда я увидел, что звонит Даша.

— Что случилось? — выдохнул сходу, не размениваясь на приветствия.

— Гоша… — только и сказала жена и замолчала.

— Что с ним?

— Снова… то же самое… Мила тоже проснулась и плачет… Я не могу их успокоить…

— Я еду, — сказал я коротко и побежал на выход прямо в чем был.

Облаченный в домашние тапочки, семейники и старую футболку, я мчался по дороге, превышая все возможные скорости. Повезло еще, что меня никто не остановил, иначе было бы весьма неловко перед сотрудником ГАИ за свой внешний вид. Который, вкупе с растрепанными волосами, мог вполне навести на мысли о том, что я сбежал прямиком из дурки.

Надрывный плач я услышал, едва оказавшись на лестничной клетке. Позвонил в дверь и, едва тесть открыл, бросился к сыну.

И в этот момент даже не знал, чего боялся больше — что он при моем появлении успокоится или же что ничего не произойдет.

Я взял Гошу на руки, но тот продолжал плакать. И было совершено невозможно понять, от чего это происходит.

— Пусть Витя возьмет Милу и уезжает, — сказал я, когда и несколько минут спустя никакие манипуляции не помогли успокоить сына.

— Куда? Зачем? — пробормотала рядом испуганная Даша.

— Куда-нибудь! Она не должна слышать… это все, — отрезал я. И, поджав губы, добавил:

— Тебя я не отсылаю. Знаю, что ты не доверишь мне Гошу.

Даша ничего не ответила. Только, чуть помедлив, взяла на руки плачущую Милу и также молча вышла. А я остался с сыном наедине.

— Не плачь, — взмолился я шепотом, — пожалуйста, не плачь.

Гоша вдруг замолчал и уставился на меня своими внимательными, чересчур серьезными для младенца глазами.

— Так бывает, — сказал я ему. — В жизни не все так случается, как мы того хотим.

Сын слушал молча. И я продолжил говорить. Не столько потому, что действительно считал, будто он меня понимает, сколько потому, что надеялся, что, быть может, его успокаивает мой голос.

— Люди иногда расстаются, — продолжал я. — Но они не перестают от этого любить своих детей.

Гоша издал звук, похожий на всхлип.

— Если бы ты только знал, сынок, как я люблю твою маму, — признался я. — И как мне без вас плохо. Но маме проще без меня. И мы с тобой должны ее беречь. Понимаешь?

Сын молчал. Но у меня складывалось впечатление, будто он и взаправду все понимает.

— Он успокоился? — раздался вдруг сзади голос Даши.

Интересно, она вошла только сейчас? Или слышала все, что я говорил сыну?

— Кажется, да, — ответил я. — И вот что, Даша…

Опустив Гошу в кроватку, я повернулся к жене и тоном, не терпящим возражений, сказал:

— Дальше так продолжаться не может. Гошу нужно обследовать. Для нашего же собственного спокойствия!

Она колебалась. Я ощутил, что начинаю злиться.

— Этот вопрос больше не подлежит обсуждению. Неважно, веришь ты мне или нет. Неважно, что вообще происходит между нами! Важно, что с нашим ребенком происходит что-то странное! И мы не имеем ни малейшего права рисковать его здоровьем, это ясно?!

Сделав вдох, чтобы успокоиться, я добавил уже более ровно:

— Я найду хороших специалистов. И если тебе угодно, не буду иметь доступа ни к каким важным данным.

Она ничего не возразила. А я почувствовал новый прилив разочарования. Ее навязчивый страх перед тем, что я представляю для Гоши опасность, отдалял нас друг от друга стремительно и безнадежно.

— Ложись спать, — сказал я безэмоционально.

— А ты?

— Я останусь с вами… на всякий случай. Лягу в соседней комнате. Запри меня, если боишься, что я что-то сделаю с Гошей, пока ты спишь.

Буквально выплюнув эти слова, я вышел из спальни.