Глава 19

Алена

Я просыпаюсь, чувствуя тревогу, но не понимаю, почему. Прошедшая ночь оставила после себя странное послевкусие с нотками щемящей грусти. Секс такой горячий, что обжигал и причинял боль, но я всё равно летела к этому огню, рискуя подпалить крылья, чтобы получить от него очередную вакцину против вечной тоски, которую испытывала, находясь вдали от него. Его движения и прикосновения каким-то странным образом были наполнены нежностью и жестокостью одновременно, подталкивая меня к самой пропасти, по краю которой я ходила, и, казалось, мое сердце вот-вот разобьется на мелкие осколки от радости, что он сейчас так близко ко мне, и одновременно, глубокой печали, потому что он был будто не здесь, не со мной.

Клим стоит спиной ко мне, вглядываясь во что-то в окне. Это раннее утро какое-то темное, туманное и настроение у меня почему-то такое же. Я подтягиваю ноги, украдкой поднимая выше одеяло, не желая выдавать, что проснулась, и просто смотрю на его фигуру.

Он, словно почувствовав мое пробуждение, всё же поворачивается ко мне, и мое сердце замирает от страха, ловя его настолько ледяной взгляд, что мне становится холодно. Я читаю в нем безразличие, словно этой ночи и не было, а я лишь случайная прохожая, пришедшая просить у большого дяди ссуду, и этот дядя смотрит на меня, как на надоедливую муху.

— Клим, что будет дальше? — Мой голос, хриплый после сна, дрожит, и мне вдруг становится неловко, потому что чувствую себя не к месту голой, в тот момент, когда он накидывает на плечи свежевыглаженную рубашку, на которой ни единой складочки, и принимается застегивать пуговицы своими длинными ловкими пальцами. А мне кроме одеяла даже защититься нечем от исходящего от него отчуждения.

— А что, по-твоему, может быть дальше? — отвечает он вопросом на вопрос, изучая меня темной бездной своих глаз, и я теряюсь от стальных ноток, которые слышу в его интонации.

— Ты поговоришь с Дианой? — осторожно спрашиваю я, оттягивая разговор о том, что получала угрозы, которые, скорее всего, были именно от его невесты. Я не знаю, как его начать, когда он вот такой — отстраненный и совершенно чужой.

Клим протягивает запонки в рукав рубашки, опустив темные ресницы, на губах появляется циничная ухмылка, когда он произносит убившую меня фразу.

— Конечно, ведь она моя будущая жена, но о чем мне с ней говорить? То, что у меня есть любовницы, она и так отлично знает.

Его слова проникают ножом в мою грудную клетку, прямо в сердце. Я прижимаю ладонь к кровоточащей ране, желая остановить кровь, которая хлещет сквозь пальцы. Теплая, вязкая, с металлическим запахом. Другой рукой сжимаю простыню, силясь на завыть от боли, и вновь кусаю губы, стараясь собрать остатки гордости и не расплакаться.

— Жена, — повторяю механически, но мои губы подрагивают, будто я сейчас рассмеюсь, и я поднимаю на него последний взгляд. Ведь знала, что не поверит.

Вылезаю, голая, из постели так скоро, что едва не падаю, запутавшись в одеяле. Надо бы принять душ, но сил здесь оставаться у меня больше нет, меня всю трясет, и эта дрожь исходит откуда-то из самого нутра, вибрацией расплываясь по всему телу.

В этот раз я была предусмотрительнее и собрала в сумку вещи, чтобы вновь не выглядеть, как шлюха, возвращающаяся в бордель после заказа.

В период соревнований, когда мне нужно было собраться, я просто начинала считать вдохи и выдохи. Медленный вдох и равный ему выдох. Снова и снова. Натягиваю чистые трусики, джинсы и теплый свитшот. Вдох. Выдох.

Покидаю его номер, даже не обернувшись, забыв, что пришла не только для того, чтобы признаться во всем, но и чтобы попросить помощи. Но гордость не позволяла больше смотреть на него. Он растоптал меня, вытащил сердце из грудной клетки, сжал его в своих красивых руках и раздавил, чтобы потом выбросить на пол этот ненужный орган.

Я, как сомнамбула, добралась до дома на метро и села на детской площадке на качели, раскачиваясь на них на ветру, не чувствуя холода. Домой не хотелось. Никуда не хотелось. Жить не хотелось.

Подняла взгляд на свою квартиру и резко встала с качелей. У меня дома кто-то был. Сердце от страха готово было выпрыгнуть наружу. Я стояла, наверное, целую минуту, вглядываясь в собственное окно, в котором можно было с легкостью рассмотреть движущиеся фигуры при включенном свете. А если бы эту ночь я провела не у Клима? Зажимаю рот ладонью, не понимая, куда теперь идти.

Если это генерал, то в полицию идти опасно, как бы там прямо в его руки не угодить. В голове тысячи мыслей, но ни одной дельной. Я просто добегаю до остановки и сажусь в первый попавшийся автобус; в сумке — кошелек, немного наличности и телефон. Телефон… Ведь, если за мной следят, с легкостью вычислят. Верчу в руках смартфон, вспоминая все детективные фильмы, которые я так люблю, и понимаю, что от него нужно избавиться. Пока еду, очищаю от фотографий и других файлов, выключаю, а потом выхожу на остановке и кидаю в урну, решив сесть на следующей автобус, несмотря на номер. Мне нужно подумать и решить, как быть.

Совершив круг по городу, выхожу на остановке «Охотный ряд» и смешиваюсь с толпой туристов, которые в любую погоду сновали по городу, фотографируя достопримечательности и самих себя.

Мозг отказывал предоставить подсказки, где я могла бы найти убежище. Можно было бы позвонить Максиму или Маринке и попросить помощи, но я не сомневалась, что их пути привели бы к Самгину. Несмотря на нависшую надо мной опасность, которая теперь приняла реальную форму, не ограниченную интернет-сообщениями и мертвыми кошками, меня продолжала душить гордость, поэтому эти варианты я сразу отмела.

Стараясь находиться среди большого скопления народа, я решила, что единственное место, куда могу пойти и где меня не должны искать, по моим расчётам, — это тренировочный центр, в котором трудилась в качестве тренера Катя Сидоренко. Мы редко общались после завершения моей спортивной карьеры, но сохранили хорошие отношения, и я надеялась, что она разрешит одну ночь провести в центре, если, конечно, мне повезет и я застану ее там.

Повезло. Она проводила вечернюю тренировку, поэтому я заняла место в зрительном зале и наблюдала за девочками, оттачивающими свое мастерство на снарядах. Насколько я знала, большинство из тех, кто здесь занимались, вряд ли будут когда-нибудь отобраны на крупные соревнования, и тренировались они в основном для здоровья и просто потому, что им нравился этот вид спорта.

Я почувствовала какую-то ноющую пустоту, наблюдая за юными спортсменками, и горькие воспоминания о потере возможности заниматься спортивной гимнастикой вновь нахлынули на меня разом со всеми событиями десятилетней давности, когда меня лишили права выступать и тренироваться, здесь, дома, в России, принеся с собой изматывающее чувство одиночества после смерти бабушки и осознание всей глубины потери Клима.

Что ж, наверное, теперь он чувствует себя отомщенным — ведь всё это было только для того, чтобы он смог залечить свои раны, нанесенные мной?

— Комар! — услышала я возглас Кати, которая, не веря свои глазам, рассматривала меня. — Неужели это и правда ты?

Некогда девушка, которая меня на дух не переносила, а теперь давняя подруга быстрым шагом направилась в мою сторону, и я, утерев слезы, попробовала нацепить на лицо бодрую гримасу.

— Привет, Катюш, — улыбаюсь я и обнимаю её.

Она смотрит на меня внимательно, отстранившись, но явно не верит моей актерской игре.

— Выглядишь скверно, Комар. Что у тебя стряслось?

Она задает вопрос, и я чувствую, что рассыпаюсь на части от того, что целый день пыталась делать вид, что все наладится, и теперь попала к человеку, который может меня выслушать и утешить. Только я ни черта не понимала, во что вляпалась и каким образом моя жизнь может вернуться к желаемой обыденности. Пока я ревела на груди у подруги, она мягко поглаживала меня по спине, а я плакала обо всем том, что у меня отобрали, о спортивной гимнастике, о бабушке, о Климе, и этот мир казался совершенно серым, негостеприимным местом.

Катя спешно свернула тренировку, отправив девочек в раздевалку, и увела меня в свою тренерскую. Я успокоилась, умылась и почувствовала себя чуточку легче, Катюша дала мне бутерброд с колбасой, банан, горячий чай с конфетами, и я жадно и неожиданно с аппетитом съела все это, вспомнив, что это первый прием пищи за сегодняшний день.

— Ален, ну кто так делает?! Тебе же больше не восемнадцать лет. Если твой Клим может помочь, то ты должна бежать к нему со всех ног, а ты ерундой страдаешь от пустых обид, когда, возможно, на кону стоит жизнь. Ты глупая, он, похоже тоже не в состоянии мыслить здраво, до сих пор настолько ведомый ревностью, что никак не может посмотреть на те события трезвым взглядом.

Со стороны, наверное, так и казалось — элементарно и просто. А я дышать не могла от злости на него, вновь и вновь прокручивая утренний разговор, и от воспоминаний о том унижении, которое я испытала, меня начинало трясти с такой силой, что аж подбрасывало.

— Знаю, Кать, что не восемнадцать, но поделать с собой ничего не могу. Давай я подумаю об этом завтра?

— Ты уверена, что хочешь остаться тут, а не поехать ко мне?

Киваю.

— У вас охрана, мне тут будет спокойнее.

— Ну, смотри, Комар, мой телефон знаешь, звони со стационарного. Если что, прибегу.

Обнимаю её на прощание, но она топчется на месте.

— Слушай, может, поговоришь завтра с девочками? Они будут в безумном восторге увидеть олимпийскую чемпионку. — Катя произносит это несколько смущенно, а у меня вновь слезы наворачиваются. Проглатываю их.

— Конечно, все что угодно, Кать.

Меня, должно быть, настолько вымотало, что на этом не самом удобном диване я сразу вырубилась, проснувшись утром с болью в спине от неудачной позы во время сна. Зачатки разума ко мне действительно начали возвращаться, а когда я приняла душ, то уже решила, что все же нужно звонить Максу, Марине и всем знакомым, чтобы попросить о помощи. Не знаю только от чего, но бегать по всему городу от невидимых опасностей глупо и бесполезно.

Решив, что надо купить что-то к завтраку, я вышла из спортивного центра, ежась от холодного утреннего воздуха, и увидела мужчину, курившего на крыльце. Услышав мои шаги, он обернулся, и я почему-то замерла, глядя на него, чувствуя себя дичью, пойманной в капкан.