Глава 23

Алена

Первый раз я вернулась в сознание вечером следующего дня после того, как загремела в больницу. А, может, это было два дня спустя? Запуталась. Вместе с сознанием вернулась боль, глушимая лекарственными препаратами, которая через гудение и дрожь всё равно пробивалась наружу.

Пожалуй, никогда я не чувствовала себя настолько паршиво. Тело было тяжелым и, казалось, не принадлежало мне, веки, словно налитые свинцом, было невозможно поднять, во рту — отвратительный привкус, который хотелось смыть, а в голове шумело, отчего я не могла сосредоточиться ни на одной мысли, — это всё, что я успела почувствовать, прежде чем снова провалиться в сон. Глубокий, густой, как кисель, который бабушка варила мне в детстве для крепости костей.

Но с каждым днем мое состояние улучшалось, а сознание прояснялось, и чем больше проходило времени, тем сильнее я понимала, что мне нужно бежать отсюда. Мне было невыносимо видеть и слышать Клима. Сейчас, когда казалось, что всё самое страшное позади, моё уязвлённое самолюбие и раненое сердце страдали куда сильнее, чем рана от огнестрела в грудной клетке — от нее хотя бы можно было найти обезболивающее. Тогда, в номере отеля, я уже не сомневалась, что от моей любви больше ничего не осталось, а сейчас, глядя на него, сидящего у моей постели, поняла, насколько глубоко я заблуждалась. Меня это злило, задевало и раздражало, и я вопреки голосу рассудка чувствовала всепоглощающую любовь к нему, которая продолжала разъедать меня, но рядом с ней призраком витала боль, причиненная его словами. Сколько еще раз он будет вытирать об меня ноги, пока не сравняет с землей?

— Можешь даже не мечтать об этом, этого никогда не будет, — отвечает Самгин на мою просьбу отпустить меня, тут же меняясь в лице, словно он не ожидал ничего подобного. К нему возвращаются прежнее упрямство и уверенность, пряча за ними уязвимость, которую на доли секунд мне удалось разглядеть.

У меня едва оставались силы держать веки открытыми, поэтому, с минуту пробуравив его гневным взглядом, я вновь уснула, чувствуя напоследок мягкий поцелуй на щеке. В ту ночь мне снилось, как дерзкий парень в кожаной косухе везет меня из московской больницы домой, укладывает в кровать под благодарные причитания бабушки и так же целует в щеку, как этот великовозрастный остолоп.

Силы потихоньку возвращались, хотя Клим продолжал находиться в моей палате и ухаживать за мной, едва ли не кормя меня с ложечки. Он окружил меня собой со всех сторон, замотал, словно в пуховое одеяло, больше похожее на смирительную рубашку, чтобы я не могла никуда деться от него. Чем больше проходило времени, тем сильнее мне хотелось биться лбом о мягкие стены, которые он возвел вокруг меня. Его нисколько не заботило, что я не хочу его видеть рядом с собой, он вбил себе в голову, что своим всепоглощающим вниманием сможет получить мое прощение, а на самом деле я только сильнее злилась.

Я игнорировала его присутствие, своим молчанием напоминая начало нашего знакомства. Но Самгина было не остановить, встав на привычные рельсы, его поезд мчался на всех парах, поэтому его мало волновало, что я не обращаю на него внимание, он продолжал денно и нощно находиться в моей палате, недовольно покидая, когда проходил осмотр или меня навещали друзья. Он вывозил меня на больничном кресле подышать свежим воздухом, посмотреть на первый выпавший снег, рассказывал истории из своего детства, совсем не веселые, хотя он улыбался, а мне хотелось плакать. Но он лишал меня права выбора, а свое решение я ему уже озвучила.

Поэтому, когда меня неожиданно пришла навестить Алика, я ей очень обрадовалась, ведь это дало возможность побыть в палате без Самгина, который, похоже, подкупил весь персонал и поставил у дверей охрану. Не удивлюсь, если вскоре больница будет названа его именем за те щедрые дотации, которые он влил в карманы врачей и руководства.

— Алена, я должна принести тебе извинения. Операция пошла не по плану, ты не должна была пострадать, нас раскрыли из-за меня, я виновата перед тобой, и, если тебе нужна помощь или услуга, ты можешь ко мне обратиться. Хотя, я вижу, о тебе здесь неплохо заботятся, — рассматривая мою ВИП-палату, произнесла девушка. Мне почему-то сразу становится ясно, что это предложение — её личная инициатива и никакого отношения к ведомству, на которое она работала, не имеет.

Я размышляю с минуту над её словами и выдаю свое желание:

— Я не хочу больше видеть Клима Самгина. Никогда.

Девушка задумывается на секунду, закусив губу.

— Могу его убить, если хочешь, — с совершенно серьезным лицом предлагает Алика, и я понятия не имею, шутит она или нет. К собственному ужасу, все же склоняюсь к тому, что, если бы я ее действительно об этом попросила, она бы выполнила просьбу, не испытывая при этом ни малейших мук совести.

— Н-нет, — запинаясь отказываюсь, — достаточно перевести меня в другую больницу, где он меня не найдет, и помочь уехать к сестре в Штаты, так, чтобы он об этом не узнал.

Алика, кивает и собирается уйти, но меня мучает вопрос, который слишком поздно посетил мою глупую голову.

— Алика, — останавливаю её, когда она уже схватилась за ручку двери, — мне что-то грозит, есть вероятность преследования? — Я знаю, что в России в отличие от США нет такой системы защиты свидетелей, ФСБ использовала меня на нужный период времени, и вопрос моей безопасности их больше не волновал.

Девушка смотрит на меня, словно раздумывая, отвечать на этот вопрос или нет.

— Все, кто был в ресторане из людей Васильева и Гассана убиты, — поясняет она, а я всё пытаюсь воссоздать в памяти, как нам вообще удалось выжить в той мясорубке, но ничего вспомнить не могу, потому что большее из того, что я видела — это веки с обратной стороны, а всё остальное стерлось, как мановению волшебной палочки. — Мы виноваты в том, что твоя жизнь была под угрозой. Я за нами почистила.

Я сглатываю слюну, представляя, какой итог меня ожидал, если бы на месте этой девушки находился любой другой сотрудник государственной безопасности с кодексом чести, отличным от её.

Под чужим именем меня поместили в другую больницу, где проходили лечение сотрудники ФСБ, умыкнув из-под точеного носа Самгина. Я лишилась ВИП-палаты, добродушных медсестер, и самое главное — постоянного общества Клима, которое вызывало у меня наркотическую зависимость, болезненную ломку и отторжение одновременно. Эта амбивалентность проявлялась любовью, когда мы были наедине, и ненавистью, пока я лежала в постели и пялилась в потолок, вспоминая его колкие фразы. Когда Максим сообщил, что какой-то из бывших людей Анатолия Борисовича, оказывается, уже давно работает на Клима и подтвердил нашу с Максом версию, мне стало до того противно, что я просто начала задыхаться, испытывая приступ похожий на паническую атаку. Легко ему любить меня, когда я хорошая, правильная! А может, это и не любовь вовсе, а муки совести, которые им движут?

Но все же, несмотря на все мои размышления, мне тысячи раз хотелось набрать его номер телефона и подышать в трубку, как полоумная поклонница, чтобы вновь услышать его голос. Понятия не имею, где я нашла силы пережить этот период времени, пока мы оба находились в Москве.

Чтобы ищейки Самгина меня не вычислили, перед сменой больницы я никому не рассказывала, куда меня положат, поэтому до конца лечения меня никто не навещал. Но всё же Катя прислала мне на новую электронную почту, которую я оставила для экстренных сообщений, письмо от одного из американских гимнастических клубов. Из него следовало, что меня приглашают на работу в качестве консультанта тренера, с предоставлением жилья и медицинской страховки. Первый контракт сроком на три месяца.

— Кать, я десять лет не занималась гимнастикой, какой из меня консультант? У меня даже нет специального образования, — лепетала я отмазки, хотя это предложение мигом поселило надежду в моей душе, на шанс вновь прикоснуться к любимому виду спорта.

— У тебя есть три месяца, Комар, чтобы понять, получится или нет. Ты ничего не потеряешь.

Клуб, в который меня пригласили, находился в Техасе, достаточно далеко от сестры, но зато принадлежал иммигранту из бывшего СССР, а это значит, что моя адаптация не будет слишком болезненной. Оказалось, что Катя написала ему письмо, рассказав мою историю, сложившуюся после Олимпийских игр, а в частности, почему я больше не принимала участия в соревнованиях и была вынуждена бросить спортивную гимнастику.

Приглашение я приняла и вместе с Ладой, которая приехала забрать меня из больницы, мы почти сразу направились в Америку, зализывать мои раны. Я не знаю, почему, но Клим, несмотря на то, что я не соблюдала особой осторожности, прекратил всякие попытки встретиться со мной. С одной стороны, я испытывала облегчение, имея возможность побыть наедине с собой, с другой — черт возьми! — злилась оттого, что он так быстро сдался!

***

Спустя четыре месяца

Физическая активность прекрасно очищает мои мозги — моя старая практика избавления от боли и тоски, а возможность лишь кончиками пальцев прикоснуться к спортивной гимнастике дала мне стимул для скорейшего выздоровления. Врачи еще в России удивлялись тому, как быстро я шла на поправку, и, несмотря на тяжелое ранение, уже спустя месяц после переезда в Штаты мне сняли ограничения по нагрузкам, в том числе спортивным.

Закрывая глаза на мой скромный статус спортивного консультанта, вскоре мне доверили тренировку девочек, и я была поглощена своими новыми обязанностями и счастлива, что могу поделиться с ними своими навыками и знаниями. Но моя эгоистичная натура испытывала самое большое наслаждение, когда мне доводилось оставаться самой наедине со снарядом, а тело даже спустя многие годы помнило заученные движения. Моя страсть к спортивной гимнастике была настолько сильной, что я едва смогла сдержать слезы, когда впервые за десять лет коснулась ладонями, обработанными магнезией, брусьев, и даже сам запах магнезии поднимал в моем сердце горечь потери и ностальгию.

Мне было неизвестно, на что сейчас способно мое тщедушное тело, и когда я перелетела на верхнюю жердь и свалилась с неё на маты, это не вызвало удивления. После длительного лечения у меня не осталось мышц, а организм еще был слишком ослаблен. Но счастье от этого маленького контакта переполняло меня до краёв.

Я начала тренироваться, испытывая в этом непреодолимую потребность, осознавая спустя годы забвения, что для меня это так же естественно, как дышать и пить воду. Мне больше не требовалось что-либо доказывать, как это было в пору моей юности, когда моей движущей силой было желание взойти на пьедестал как лучшей из лучших. Движения, порой монотонные, однообразные, повторяющиеся из раза в раз, успокаивали меня, предоставляя возможность контролировать не только тело, но и разум, а боль в мышцах от усталости вместе с эндорфинами, выбрасываемыми в кровь, позволяли жить всё это время вдали от моего другого наркотика, моего вечного наваждения, моей самой сладкой боли и самого острого счастья.

Вечером заканчивалась тренировка девочек и начиналась моя. Когда к концу первого месяца с начала занятий я вновь смогла почувствовать каждую отдельную мышцу в своем теле, которая, пусть и подрагивала, но поддавалась моей воле, я вновь ощутила себя сильной, словно мой некогда переломанный хребет начал срастаться, опутывая меня своими ветвями, точно вековой дуб, обнимая и поддерживая.

Мне нравилось соревноваться с самой собой, я воображала, что нахожусь на ринге и противник напротив имеет моё лицо и умения десятилетней давности, — недостижимая на сегодня вершина, сложенная из длительного перерыва, травм и уже не юного возраста, — но все же я продолжала вызывать себя на бой. Проигрывала себе же, падала лицом в поролон, вновь поднималась, ощущая азарт, и снова возвращалась на поле боя.

Я спрыгнула со снаряда, вытирая пот, затекавший в глаза, и уставилась на мужчину, сидевшего в одиночестве на зрительской трибуне. В это время здесь практически никогда никого не было, разве чтобы уборщики драили зал.

Самгин был для меня загадкой: мужчина, который сначала не давал мне возможности даже подумать, не вторгаясь в мое личное пространство, просто испарился, стоило мне сменить госпиталь. Теперь же вновь явил свой лик передо мной.

Он продолжал сидеть на зрительском месте, не предпринимая попыток подойти ко мне или заговорить, поздороваться или просто кивнуть, только молча смотрел либо на меня, либо сквозь меня. Дальнейшая тренировка была совершенно бесполезной, потому что у меня тряслось все тело, но вовсе не от усталости.

Черт возьми, почему его не было так долго?! Не верила, что он не мог меня найти. Откровенно говоря, я плохо скрывалась, поэтому ожидала, что, в конце концов, он сможет меня выследить. Если захочет…

И в последнее время мне начинало казаться, что такого желания у него не было. От этого я злилась еще больше и на себя, и на него, вскармливая свою обиду и разочарование, пока они не разрослись до огромных масштабов, перевесив меня. И вместе с тем я готова была отгрызть себе руки, лишь бы не тянуть их к ноутбуку за билетом в любую точку земного шара — к нему.

— Лад, Самгин объявился, — набираю сестру сразу же, как вхожу в дом.

— Ну, наконец-то! — спокойно отвечает она. — Успела по нему настрадаться?

Молчу некоторое время, подмечая повышенное ехидство в тоне сестры.

— Всё-то ты обо мне знаешь, — в тон ей отвечаю я, отлично понимая, что сестра читает меня, как открытую книгу. — Я вышла из душа, а его и след простыл. Может, это была лишь галлюцинация?

Но он не был ни миражом, ни галлюцинацией, потому что с того дня я упрямо переживала его молчаливое присутствие в своей жизни каждый вечер. Мне было бесконечно интересно, что же он будет делать дальше, но загвоздка была в том, что ничего не менялось. Он появлялся в одно и то же время и уходил сразу после того, как я отправлялась в душевую. Всё повторилось на следующий день, и через день, и всю неделю.

Но ни один из нас не пытался совершить шаг навстречу друг другу. Не знаю, что двигало им и как ему хватало терпения. Меня же спасала усталость, избавляя от болезненных размышлений, что для меня было жизненно необходимо, ибо мыслей о Самгине в голове было так много, что она разрывалась на части.

Злость на него росла всю эту неделю, с каждым днем становясь всё сильнее и сильнее, и, стуча зубами под холодными струями душа, я фантазировала, как бросаю ему в лицо тысячи обвинений. Когда раздался характерный щелчок двери и, обернувшись, я увидела его собственной персоной, то вовсе не была готова к нашему столкновению наяву.

Душевая, разделенная перегородками, не предусматривала наличия иных дверей, кроме тех, что вели в бассейн и раздевалку, поэтому единственное, что мне оставалось — это стоять перед ним голой и мокрой и хлопать глазами, пока я не вспомнила, что у меня есть язык и я могу им воспользоваться.

— Какого черта ты тут делаешь?!

Сегодня на нем белая футболка и простые джинсы, ничем не выдававшие в нем крупного бизнесмена, а отсутствие галстука и идеально отутюженной рубашки делает его куда больше похожим на того, кого я полюбила, чем на сына своего отца, который поставил своей целью выжимать из меня страдания.

Он подходит ко мне, полностью одетый, разбрызгивая тяжелыми ботинками лужу в душевой, и морщится, попадая под холодные струи душа, сразу протягивает руку за мою спину к крану, добавляя горячей воды.

— Что ты себе позволяешь?! — задаю я еще один глупый вопрос, несмотря на то, что предыдущий он проигнорировал.

— Холодно же, — просто отвечает Клим, пока его одежду заливает вода, словно то, что он сейчас стоит передо мной под душем, самое естественное, что может быть в мире. Я опускаю взгляд, рассматривая проступающее под футболкой тело, сглатывая слюну и закрываю руками затвердевшие соски, попавшие под прицел его глаз.

Самгин жадно изучает меня, будто не видел тысячу лет.

— Может быть, ты ответишь хотя бы на один мой вопрос?21b4bc

— Помолчи, дай тебя рассмотреть. — Он поворачивает меня спиной к себе и произносит, наклонившись к уху: — Я соскучился.

— Самгин, — шиплю его фамилию, как ядовитая змея, пока не ощущаю прикосновения его пальцев к месту огнестрельной раны.

— Ты просила отпустить тебя, но ничего не говорила о том, что я не могу находиться с тобой в одной стране или в одном зале, — объясняет он мне, целуя меня в плечо и разворачивая к себе, а я все еще не могу разглядеть какую-либо логику в его словах.

— Да, но тебе не кажется, что сейчас ты находишься слишком близко? — интересуюсь я, приподнимая бровь и ощущая, как его горячие ладони ложатся на мою талию.

— Это лишь вопрос нахождения физического тела в пространстве, — криво улыбается он.

— Надеюсь, когда у меня появятся муж и дети, твоё физическое тело будет где-то в другом месте. — Склоняю голову, наблюдая за его реакцией. Он тяжело втягивает ноздрями воздух и прикрывает глаза, а когда вновь открывает их, пойманные секундой ранее демоны пропадают из них, и Клим убирает прядь волос, упавшую мне на лицо.

— Будет. Я буду рядом до тех пор, пока ты меня не простишь, — произносит он с совершенно серьезным лицом.

Рассматриваю его загорелое лицо с трехдневной щетиной и темные волосы, пытаясь угадать, как давно он в Техасе.

— И мой муж и дети тебя не смутят? — Склоняю голову, размышляя, насколько далеко он позволил бы мне зайти.

— Я буду ждать, пока муж тебе не надоест, а ты не захочешь еще детей. — Самгин крепче прижимает меня к себе, пока я едва не впечатываюсь носом в его грудь, и тихо добавляет: — Но я бы предпочел быть твоим единственным мужем.

Смотрю на него, сузив глаза. На языке так и вертятся колючие слова, и я все же не выдерживаю, понимая, что достигнутый здесь дзен летит ко всем чертям вместе с моим самообладанием.

— Ты хотел быть мужем Дианы, — напоминаю ему и толкаю со всей силой в грудь. — И чтобы она стала твоей женой! — Вновь толчок. — Как быстро меняются твои планы!

Самгин стоит на месте, под напором воды и моей злобы, ожидая, должно быть, когда она прекратится, а я, вместо того чтобы успокоиться, завожусь еще сильнее, раскручивая завязанную в клубок боль, вспоминая все причиненные им обиды. А он думает, что стоит ему явиться, как я все забуду!

Чувствую, как истерика переходит на новый уровень и по щекам, вперемешку с водой, текут слезы. Клим одной рукой сжимает мои ладони, оставленные на его груди, а другой привлекает к себе, целуя в мокрую щеку, пока я вдруг не понимаю, что не просто плачу, а содрогаюсь от рыданий. Мне столько лет требовалось быть сильной, не имея возможности расслабиться, что теперь, рядом с ним, я вдруг ощутила себя слабой, едва ли не беспомощной.

— Прости меня, пожалуйста, — шепчет он, прижимая меня к себе, а я, как безвольная амеба, у которой еще память не зародилась даже в зачаточном состоянии, льну щекой к его мокрой футболке.

— Не прощу, — хмыкаю я носом, чувствуя, как его руки, успокаивающе поглаживают спину.

— Хочешь, я на колени встану? — Он слегка отстраняется от меня, чтобы заглянуть в глаза, и серьезно вглядывается в них.

— По-твоему, это поможет мне забыть все слова, сказанные тобой? — спрашиваю я и наблюдаю за тем, как он опускает веки, будто ему самому больно их вспоминать.

— Дай мне шанс всё исправить. — Он сжимает мою голову, не давая мне отвести взгляд. — Я без тебя не могу, слышишь? Дышать без тебя не могу, воздуха не хватает, задыхаться начинаю, все десять лет без тебя я не дышал, понимаешь? Глаза закрывал и тебя видел, всё доказать что-то хотел и тебе, и себе, что я лучше, чем тот, кому ты меня предпочла. Ненавидел тебя, убить хотел и любил при этом так, что внутри всё разрывалось.

Дыхание вновь сбивается, чувствую, как появляются новые слезы, сжимаю в кулаках его футболку и тяну вниз с такой силой, что слышу, как трескается ткань.

— А я, по-твоему, жила эти годы, конченый ты ублюдок?! — произношу сквозь зубы, глотая рыдания. — Сколько раз я умереть хотела, знаешь?! Ты не дышал, а я жить не могла, существовала так, будто меня завели когда-то, и все ждала, когда заряд закончится! Ты сбил меня — я тебя полюбила. Ты безоговорочно поверил, что я тебя предала, ни разу не усомнившись в сделанных выводах — я тебя продолжала любить. Ты вернулся в мою жизнь, чтобы залечить собственные раны, а мне нанести новые, — и я всё равно любила тебя. Ты думаешь, меня надолго еще хватит, Самгин!?

Он касается своим лбом моего и уже спокойно произносит:

— Тебе придется быть сильной, потому что я больше не оставлю тебя, любимая.