Глава 22

Клим

С того момента, как мы приехали к этому чертову ресторану перед началом вакханалии, прошло не больше пяти минут. Я хотел зайти внутрь, но, должно быть, для тех, кто стоял за организацией этого ада, стало очевидным, что их операция пошла не по плану. Дежурившие у дверей охранники, преградили нам путь, когда мы попытались пройти, хотя еще ничего не предвещало беды, но в воздухе витала странная атмосфера. Нас остановили недалеко от входа и мне были отлично слышны выстрелы, очередью раздавшиеся в стенах ресторана, в это же время подъехали бронированные автомобили с красно-синими проблесковыми маячками, неоном освещая вечернюю Москву.

Я стоял, как пришибленный, наблюдая за тем, как отряд специального назначения ураганом проникает в ресторан. Впервые в жизни я ощутил страх такой силы, что он сковал всё моё тело, нарушая координацию, подавляя все иные органы чувств, кроме способности видеть. Сердце гулко билось где-то в горле, звоном отдавая в ушах, пока я, секунда за секундой, смотрел на выход из ресторана. Казалось, моё сознание отсчитывает одну и ту же меру времени, созвучную с моим сердцебиением: раз… раз… и снова раз…

По моей вине она оказалась в западне — это я не защитил её, не уберег. Если с ней что-то случится, это будет только моя вина, и сейчас она была приправлена пониманием собственной беспомощности, что умножало её во сто крат. Я не мог её вызволить из этой западник, и всё, что мне оставалось — это стоять здесь, в паре десятков шагов от нее и молиться чтобы ни один из выстрелов не предназначался Алене. Краем сознания, я отмечал, что Михаил и Максим сдерживают меня, но это ощущение проходило лишь фоном, продолжая не отводить взгляд на двери. Я не сомневался, что такой же отряд скорее всего штурмует здание через черный ход, и когда никто не выходил, молился, чтобы она уже была там, на свободе.

Дергаюсь, замечая наконец, как сотрудник спецназа несет на руках раненую девушку и к ним сразу спешат санитары скорой, определяя степень повреждений. Но её всё еще не было. Прошло еще какое-то время прежде, чем я увидел двух выходящих девушек, одной из которых была Алена. Я закрываю глаза, выдыхая воздух. Она жива. Жива!

Пытаюсь подойти ближе, убрав оковы держащих меня рук, и Алена, должно быть поймав мой взгляд, поднимает на меня совершенно потерянные глаза, не сразу фокусируясь мне. Я произношу её имя губами и меня вдруг пропускают к ней. Моё нервное напряжение на таком пике, что тело колотится, гипервентиляция сотрясает легкие, которые вместе с сердцем не хотят справляться с этим уровнем стресса.

Я обнимаю её со всей силой, не сразу сообразив, что могу просто раздавить её в своих руках, но разжать и отпустить не в силах, растерянный от того, что был так близок к тому чтобы навсегда её потерять. От Алены пахнет копотью, я судорожно пытаюсь вдохнуть глубже в легкие её запах, как астматик — лекарство, но моё тело меня совершенно не слушается, мозг не сразу соображает, что по моей руке струится что-то горячее и влажное.

Та девушка, с которой она вышла, должно быть обратила на нас внимание, быстрее меня среагировав на кровь. Меня тут же отбросили в сторону, а Алену оперативно поместили на каталку.

— Поезжайте следом, в скорой вы будете только мешать, — обращается ко мне девушка, останавливая меня, когда я привел в порядок разум и направился в сторону машины «скорой помощи». Я смотрю на нее с высоты своего роста — еще одна птичка-невеличка, с ангельскими кудрями, но не ангельскими глазами. Взгляд твердый, но абсолютно пустой, будто эта девушка телом тут, а мозг занят множеством других задач, и убрать меня со своего пути — простейшая из них. На ней уже была наплечная кобура, и я не сомневался, что ей хватит доли секунды, чтобы выхватить из нее оружие и направить мне в грудь.

Михаил хлопает меня по плечу, сообщая в какой госпиталь должны отвезти Алену, возможно, спасая мне жизнь, соверши я одно неловкое движение.

Я вел машину, пытаясь угнаться за «скорой», нарушая все возможные правила дорожного движения, пренебрегая сигналами светофора, боясь опоздать, упустить какой-то важный момент, словно, от того, что я буду где-то поблизости, с ней ничего страшного не сможет произойти. Только вот казалось, что все самое страшное с ней случается именно из-за меня.

Когда мы добрались до отделения хирургии, нам лишь сообщили, что девушку, доставленную на «скорой», забрали в операционную. Я медленно сползаю в приемном покое по стене, осознавая, что у нее была вовсе не царапина — в чем я себя убеждал всю дорогу. Ударяюсь головой о стену, пытаясь вырвать мысли из хаоса.

«С ней ничего не случится. Ничего не случится», — раз за разом повторял я как мантру.

Она была так близко, но казалось, это лишь мираж, работа затуманенного сознания, и всё вокруг — проекция моего самого страшного кошмара. Возможно, я только что умер и попал в котел, идеально подобранный для меня в Аду, в котором я бесконечное количество раз буду переживать один и тот же фрагмент: держать её в руках и думать, что все образуется, на смену которому приходит картина её крови на собственных руках. В уме всплывают все мысли, в которых я желал, чтобы её не было в моей жизни, хотел уничтожить, и мне остается только мечтать убить себя за них прямо сейчас.

Я не могу без неё! Я не хочу жить без неё! Просто знать, что она есть где-то на Земле, возможно даже счастлива с другим, но жива. Мне не были известны молитвы, я вырос атеистом среди атеистов, но, Боже, пожалуйста, если тебе нужна жизнь, забери мою, только не её!

Всю оставшуюся жизнь меня будет грызть собственное малодушие, и пусть тогда я не знал, что она пришла ко мне не только для того, чтобы раскрыть тайны прошлого, но и обратиться за помощью, это не умаляло моей вины. Всего этого можно было бы избежать, засунь я вовремя себе в задницу гордость и уязвленное самолюбие. Можно подумать, я действительно собирался её отпустить, узнав от отца нелицеприятные факты о ней! Нет, я продолжил бы мучить обоих до самого конца, пока один из нас не превратится в пепел. Но и после этого, нашел бы маленькую рыжую ведьму на том свете и предавал анафеме в течение всей бесконечности загробного бытия.

Холодные лампы больницы освещали лишь мои дурные мысли, и когда Михаил распинал меня, я кое-как нашел в себе силы подняться и дойти до уборной. Из отражения зеркала на меня смотрел мужчина в крови любимой женщины. Алые разводы остались на белой рубашке, каким-то образом оказались на щеке, засохли на ладонях. Я выключил воду, сгибаясь над раковиной от удушающих страданий, стоило только представить, что это единственное, что осталось у меня от неё.

Вышел из уборной, так и не приведя себя в порядок, продолжая выглядеть так, словно собрался отмечать Хэллоуин. Мой начальник безопасности что-то недовольно обсуждал с Максом, но мне совершенно не интересно было вмешиваться в возможные разборки, и я устало сел на диван в зале ожидания, безразличный ко всему.

— Клим, — как-то нерешительно произнес моё имя Михаил и я поднял на него взгляд, — я хотел бы тебе кое-что рассказать.

Максим садится напротив меня на кресло рядом с Михаилом и пилит меня тяжелым взглядом. Я киваю, не понимая, что такого он сейчас может мне поведать.

— Та девушка, что в операционной… Честно говоря, я даже не подозревал, что она до сих пор для тебя так много значит, иначе этот разговор состоялся бы не сейчас, а гораздо раньше.

Морщусь, со странным предчувствием. Разговоров по душам с человеком, который когда-то работал на моего отца, у меня еще не было.

— Продолжай, — подталкиваю его к сути.

— Тогда, где-то лет десять назад, Анатолий Борисович попросил собрать информацию на девчонку — Алену Комар. Признаться, ничего компрометирующего на нее найти не удалось, выдающаяся спортивная гимнастка из сложной семьи. Нам стало известно о том, что у её бабушки выявили рак довольно редкой формы, который, к тому же, не лечат в России. — Михаил опускает взгляд в пол, нервно почесывая ладонь. — Естественно, Анатолий Борисович не мог не воспользоваться сложившейся ситуацией, но когда Комар первый раз отказала ему, она еще не была в курсе её болезни. Но когда правда раскрылась, то девочка обратилась к нему сама. Мы понимали, что ситуация критическая, и внучка была готова на всё ради бабушки, которая её вырастила. Тогда твой отец предложил ей выгодную для себя сделку. Мне было поручено направить людей, которые следили бы за тобой, чтобы можно было подгадать момент, когда ты будешь около её дома. Я знал, что ребята — Алена и Макс, — должны были подстроить сцену так, чтобы у тебя не оставалось сомнений в факте измены. Твой отец понимал, что подобного ты не простишь, ей он, естественно, не доверял, поэтому все держал в своих руках. Она не изменяла тебе, все, что ты видел — очередной план Анатолия Самгина.

Вот о чем говорил мой бывший друг, когда утверждал, будто знает человека, которому я поверю. Он прав. Михаилу я верил безоговорочно, верил, как себе. В иной ситуации и будь у меня еще резерв внутренних сил, я, вероятнее всего, повел себя иначе. Если бы он рассказал об этом еще неделю назад, я бы сразу вылетел к отцу, чтобы заглянуть ему в глаза, перед тем как придушить. Но что-то мне подсказывало: отец не понял бы, отчего я так зол, не замечая в упор своей вины, не понимая её глубины и последствий. А сейчас мне хотелось лишь одного: чтобы с Аленой всё было в порядке. Всё остальное ушло на второй план.

Откидываюсь на спинку кресла, положив голову на его изголовье, рассматривая мерцание люминесцентных ламп, а мир вертится, закручивая меня в свою воронку, отправляя в прошлое. Десять лет без неё из-за ошибочного убеждения Анатолия Самгина в том, что его надежда и опора останется с ним дальше, расхлебывать творимые им темные дела, и годы ненависти и презрения к самому себе за то, что я когда-то позволил себе слабость с её именем, поверил, будто могу быть кому-то небезразличен.

Рассказы Михаила и Алены в номере отеля накладываются один на другой, оформляясь в единую картинку, показывая мне ту действительность, которую пытались от меня скрыть, а я, между тем, вспоминал все слова, которыми хотел причинить ей боль, задеть, чтобы обидеть и ранить, не зная, что она уже насквозь изрешечена моей семьей. Какой итог нас мог ждать, останься я тогда, чтобы выяснить всё? Раскололась бы Алена, открыла бы мне истину или держалась до последнего, думая лишь о спасении бабушки? Я был так осторожен в то время, по привычке опасаясь, что где-то в этой рыжей девочке живет частичка моей матери, которой всю жизнь руководил только один инстинкт — жажда денег, поэтому не считал нужным афишировать свой доход и то, что я уже давно не завишу от отца. Будь я с ней откровенен, доверься ей тогда полностью, напоролся бы я на острие ножа, что уже торчало из её грудной клетки, пронзенной рукой моего отца?

Узнать правду сейчас, когда её жизнь находится в руках хирургов, а я совершенно бессилен, жестоко в своей справедливости, и я читаю это в глазах Максима, когда поднимаю на него взгляд, пока он наслаждается, видя меня раздавленным чувством собственной вины.

Операция длилась несколько бесконечно долгих часов, и когда врач покинул операционную, устало стягивая с головы медицинскую шапочку, он сообщил, что пациентка поступила в тяжелом состоянии, вызванном слепым огнестрельным ранением из оружия ограниченного поражения с повреждением легкого, в результате чего произошла продолжающаяся внутриплевральная кровопотеря, и не окажись она вовремя на операционном столе, спасти её бы не удалось. Хирург произносил страшные и совершенно ничего не значащие для меня термины, сообщая напоследок, что ей была произведена видеоторакоскопия, в ходе которой повреждающие травматические элементы были удалены, и прочее… прочее…

— Как она после операции? — задает вместо меня вопрос Максим, и я благодарен ему за это, потому что сам не в состоянии произнести ни слова.

— Сейчас пациентка находится в интенсивной терапии, пока ничего конкретного не могу сказать. Надо ждать. — Развел руками доктор, не давая нам надежды на исключение летального исхода.

Мне разрешили подняться к ней, чтобы посмотреть на опутанную проводами и трубками девушку, подключенную к аппарату искусственной вентиляции легких, терявшуюся в кровати среди медицинского оборудования. Я приложил лоб к холодному стеклу, прислушиваясь к сигналу сердечного ритма. Не знаю, сколько так простоял, пока отделение не заполнилось медицинским персоналом и меня не попросили удалиться.

В реанимации она пролежала еще несколько дней, затем её перевезли в обычную палату, и я надеялся, что самое страшное позади, только вот Алена еще не приходила в сознание.

Я сделал всё, чтобы мне разрешили постоянно находиться с ней в одной палате, игнорируя желание её друзей навестить девушку. С моей стороны это было в высшей степени эгоистично, и я отдавал себе в этом отчет, но ничего менять не собирался. Мы слишком долго провели в разлуке, чтобы сейчас я с кем-то её делил, пусть, даже не спрашивая на это её воли.

Утром следующего дня я проснулся в её палате, ощутив, что Алена смотрит на меня. Она была очень бледной, цвет кожи сливался с белым постельным бельем, и я даже дышать на нее боялся — такой она казалась хрупкой, полупрозрачной в это время. Я тут же подаюсь вперед, чтобы убедиться, что мои глаза меня не подводят, нестерпимо желая к ней притронуться, но всё что могу себе позволить — это сжать кончики прохладных пальцев.

— Алёна, — произношу имя, ставшее в минувшие дни для меня молитвой.

Нас прервала, вошедшая в комнату врачебная делегация во главе с лечащим врачом, попросившим меня удалиться, чтобы за порогом палаты я мог встретиться с осуждающими взглядами её близких, напоминая мне о том дне, когда сбил, мчась на высокой скорости, упертую рыжую девочку.

— Самгин, тебе не мешало бы поспать и помыться, выглядишь, как бомж, — положив руку на плечо, посоветовал Максим. — Не порть санитарную обстановку в её палате.

Врачи сказали, что её жизни больше ничего не угрожает. Мой мозг их поправил: кроме меня.

Только после этих слов я ощутил напряжение минувших дней, превратившихся для меня в пытку. Страх отступил, и головокружительная, ни с чем не сравнимая радость затопила моё естество, заставляя задыхаться от обрушившегося на меня счастья. Человек слишком жаден в своих желаниях, и если еще вчера, я молил Всевышнего о том, чтобы она просто выжила, теперь я мечтал о полном выздоровлении.

Узнав, что она вновь уснула, я все же последовал совету Макса и отправился в свою гостинцу, принял душ, сменил одежду и вновь вернулся в больницу. Медсестра отчиталась, что пациентка еще раз ненадолго приходила в себя и снова заснула. «Организму требуется набраться сил, чтобы выздоравливать», — пояснила очевидную истину девушка в белом халате.

Сидя у больничной койки, я погрузился в чтение досье, подготовленного Михаилом, о случившемся с ней, но всё, что ему удалось раскопать, содержало лишь куцые данные, говорящие о том, что отчаянной журналистке стала известна информация о неком человеке, имя которого было зашифровано, подпадающая под государственную тайну. Единственное, что несколько меня удовлетворило — приписка, гласившая, что после того, как из ресторана вывели посетителей, причастных к перестрелке выносили в мешках для трупов. О кудрявой девушке, которая была тогда с Аленой ничего не говорилось, её не существовало ни в одной из баз данных, к которым мог подобраться Михаил со своими связями и моим деньгами.

Не знаю, когда, но Алена вновь проснулась и молча смотрела на меня. Ей больше не требовался аппарат искусственного дыхания, и со стороны, возможно, казалось, что всё уже не так плохо, но я знал, какие дозы обезболивающих ей подают через капельницу, чтобы унять боль от ранения, и мне бы хотелось взять на себя эту боль.

Я придвинулся к ней ближе, и не в силах смотреть в глаза, испытывая безграничную вину, трусливо уткнулся в её постель, пока не ощутил, как она перебирает пальцами волосы.

— Прости меня, родная, — произнес совсем тихо, подняв голову. Сейчас её взгляд казался более осмысленным и живым, чем утром.

Алена с видимым усилием подняла руку и положила на мою щеку. Её ладонь была холодной, но все равно обжигала, и это заставляло моё сердце биться сильнее.

— Отпусти меня, Клим, пожалуйста. Я больше так не могу. Я больше не хочу иметь с тобой ничего общего.