Глава 9

Алена

Я не знала, насколько меня еще хватит, когда закончится это унижение. Мне кажется, тот градус ненависти, который царил в кабинете, превысил уже все допустимые лимиты.

– Ненавижу тебя и твоего папашу! — произношу, дрожащим голосом, чувствуя, как от обиды, безнадежности, слабости к горлу подступают слезы и душат меня, и меньше всего сейчас мне хочется, чтобы он видел эти слезы.

Когда мне удалось получить обещанную сумму, сестра приняла на себя все формальности, связанные с госпитализацией бабушки в клинике и нашим перелетом. Мне не хотелось рассказывать ей о том, каким образом я раздобыла нужную сумму. К тому же, мы обе сейчас пребывали в таком состоянии стресса, когда мысли были только об одном — о здоровье нашей бабушки. Я просто пообещала сестре поведать историю о том, как мне удалось найти деньги, позднее, и на этом мы закрыли эту тему.

Бабушка стоически перенесла новость о том, что мы с сестрой приняли решение оперировать её за океаном. Казалось, она согласилась лечиться не потому, что стремилась жить, а потому, что не хотела нас расстраивать. Пока готовились к перелету, я изучала информацию о каждом хирурге клиники, специализирующемся на той операции, что требовалась бабушке. Я хотела для нее только лучшего специалиста, чтобы свести к минимуму возможные риски.

Казалось, что вся бюрократическая волокита должна была закончиться еще в России, но и тут с этим были проблемы, несмотря на то, что на счетах клиники от меня была депонирована огромная сумма.

Дни до операции текли быстро, мимолетно, время буквально ускользало. Наш случай был сложным, и не каждый врач был готов за него взяться. Сначала бабушку согласился вести светило отделения нейрохирургии — человек, наделенный огромным дарованием, с множеством врачебных регалий, но в последний момент отказался без объяснения причин. В голову пришла нехорошая мысль о том, что он не хочет портить себе статистку возможным неблагоприятным исходом хирургического вмешательства.

Найти и обсудить с ним его решение было не самой простой задачей: его невозможно было застать в кабинете, а запись на прием была расписана на месяц вперед. Мы с сестрой часами просиживали под его дверями, но если он и появлялся там, то на контакт не шел. Медсестры шептались, что он гений и, как всякий одаренный человек, имеет свои отклонения.

Время истекало, операция на головном мозге была назначена на завтра, и мне совсем не понравился молодой хирург, которому было куда интереснее поговорить со мной, нежели с моей бабушкой. Мне не хотелось, чтобы кто-то приобретал опыт, учился и практиковался, оперируя дорогого мне человека. Не имело никакого значения, какой университет он окончил, тот факт, что он носит одну фамилию с заведующим отделением, меня уже не устраивал. Не хотелось убеждаться в правильности крылатого выражения, что природа обычно отдыхает на детях.

Вымотанная бегом по клинике в поисках врача, который буквально скрывался от меня, я зашла, уставшая и взмокшая, в лифт и уставилась в знакомое лицо. Он, тот самый врач, который никак не хотел со мной разговаривать, стоял в голубой рабочей робе хирурга и с шапочкой на голове.

— Вы Патрик Фриман? — Мой голос дрожит, потому что я не верю своему везению.

— Да? — Он поднимает на меня усталый взгляд.

— Прооперируйте мою бабушку, пожалуйста. — Понятия не имею, что сказать, какие слова подобрать в такой ситуации. Просто говорю прямо, как есть.

— Фамилия?

— Ролдугина Антонина Николаевна.

По лицу врача я вижу, что он знает, о какой пациентке идёт речь.

— Хорошо, — просто кивает. Будто мне было достаточно только попросить.

Лифт останавливается, он покидает его уверенной походкой, а я бегу за ним, находясь в замешательстве, пытаясь понять, шутил он или действительно будет оперировать.

Нет, он не шутил.

Фриман провел операцию блестяще, и бабушка прекрасно себя чувствовала после нее. Впереди была лучевая терапия, и тут все зависело от того, как перенесёт её бабуля.

В США мы провели три недели, и мне пора было лететь в Россию. Бабушка настаивала на моем возвращении в обычный тренировочный режим, хотя я была в крайней степени измотана, причём в основном именно в моральном плане.

Пока мы находилась с ней в Америке, я не прекращала тренировок. Данилевский как тренер, имеющий определенные связи в гимнастическом сообществе Штатов, договорился с одним из клубов, и я смогла продолжить подготовку в их зале. Наверное, если бы в этом клубе знали, что я отберу у их страны три золотые медали, они бы ни за что на это не согласились.

Каким бы бессердечным и жестким ни был с виду Сергей Архипович, это оказалось лишь маской, под которой скрывался очень добрый и великодушный человек. Его не волновали деньги за перелет, проживание и прочие расходы. Пока я жила у Лады, он гостил у своих друзей. Данилевский видел, что я, несмотря на все преграды, способна стать первой, и искренне верил в меня, всё остальное для него не имело значения.

Я не была вправе подвести Данилевского, бабушку, Ладу — всех, кто верил в меня и надеялся на мою победу. Без «золота» Олимпиады все преграды, которые мне удалось преодолеть, все мои потери оказались бы бессмысленными, тщетными. Эта мысль поддерживала силы в моем измученном теле и разуме.

В Гонконге перед выходом на помост, чтобы продемонстрировать все то, чему меня научил Данилевский на брусьях, я пребывала в абсолютной решимости одержать победу. В моем арсенале уже было «золото» в личном многоборье, и после брусьев предстояло выступление на бревне. Но сил я не берегла, если не отдам сейчас все — не смогу победить. К тому же, несмотря на то, что я действительно прилетела на игры в полуживом состоянии, стоило мне подойти к снаряду под гомон болеющей за меня толпы, как я обо всем забывала. Страдания были не важны, а боль отходила на второй план.

Обрабатываю ладони в гимнастических перчатках магнезией, смазываю ею же снаряд, чувствуя его жесткость, в некоторой степени — упрямство. Вопрос лишь в том, кто из нас окажется более упрямым, кто кого сможет укротить. Данилевский наполнил программу на брусьях многими элементами, которые еще не выполняли женщины, позаимствовав их из мужской спортивной гимнастики. Мало кто верил, что девушка с таким хрупким телосложением, как у меня, способна исполнить нечто подобное.

Для них нужна была не просто сила, а мощь.

Тренировки, в которых я выкладывалась не до пота — до крови, принесли свои плоды. С физиологией бороться сложно, моя мышечная масса была скудной. Но вопреки законам природы, с моим легким телом, у меня получались фантастические винты в воздухе, в отрыве от снаряда. Я летала над брусьями, словно не существовало никакого земного притяжения, точно Ньютон его не открывал, а гравитация — всего лишь выдумки для слабаков.

Когда завершилась программа, мне даже не важно было, какое место я займу. Все мои силы остались там, вся энергия была израсходована до последней капли. От меня осталась только оболочка, которой стоит немедленно принять горизонтальное положение.

Сергей Архипович, видя мое бледное лицо, просто молча сжал мои плечи, потому что я потихоньку начала оседать. Главное — не упасть в обморок, иначе это конец.

Когда объявили высшие баллы, я просто кивнула и села на скамейку в ожидании награждения, чувствуя, как каждая мышца в теле дрожит от пережитого напряжения, и думая о том, где найти силы на еще одно выступление.

Выходя на помост в последний раз на этих играх, чтобы исполнить программу на бревне, я вновь искала в себе внутренние резервы, ощущая при этом лишь черную усталость, но зал снова зажёг во мне искру, которая распалялась с каждой секундой перед выступлением. И я горела, я жила в последующие минуты на снаряде. В итоге, в Россию я возвращалась как многократная олимпийская чемпионка.

Бабушка чувствовала себя хорошо и была счастлива, радуясь моим победам. А я радовалась тому, что она осталась со мной. Курс лучевой терапии она переносила тяжело, я постоянно получала фотоотчеты от сестры и видела, что бабушка стала почти прозрачной.

— Алена, вы помирились с Климом? — спрашивает бабушка. На ней шелковая косыночка, которую, должно быть, подарила Лада, сидевшая сейчас рядом и настроившая нам связь через скайп.

Наша сборная еще находилась в Гонконге, а я не знала, куда мне сейчас лететь: в Штаты к семье или вместе с командой в Россию.

— Да, бабуль, конечно, помирились, не переживай, — улыбаюсь в камеру неестественной, словно плохо приклеенной, улыбкой и безбожно вру, не желая раскрывать ей, что Клима я потеряла.

Ложусь в постель, сворачиваясь калачиком, испытывая какую-то безграничную тоску по молодому человеку. Пропасть в груди, образовавшаяся с момента расставания, увеличивалась с каждым днем и грозила вот-вот поглотить меня целиком.

Рано утром позвонила сестра. Сердце тревожно замерло.

— Ален, ты не приезжай в Штаты, поезжай сразу в Россию, — просит Лада тихо, и я понимаю, что это конец, и начинаю плакать еще до того, как она сказала, что бабушка умерла ночью во сне.

В Россию я прилетела, напичканная успокоительными с транквилизирующим эффектом, почти овощем. В аэропорту меня встречали журналисты и поклонники спортивной гимнастики, намеревавшиеся увидеть воочию девушку, которая произвела фурор на Олимпиаде, а заодно и пообщаться с нею. Но я была не в состоянии. Данилевский сам давал все интервью вместо меня, принимал поздравления и делал все, чтобы оградить меня от общественности, потому что я была в очень плохом состоянии.

Усталость прошедших месяцев разом навалилась на меня вкупе со всеми событиями, которые произошли в этот год.

До вылета на родину моей семьи — в небольшой сибирский городок — оставалось еще несколько дней, которые я провела в московской гостинице. Успокоительные помогали, по крайней мере, я могла спать, чем и занималась большую часть времени, и когда раздался звонок в дверь, нехотя оторвала себя от подушки. Я никого не ждала и думала, что, возможно, это вновь стучится горничная, чтобы убрать номер.

— Здравствуй, Алена.

Смотрю пустым взглядом на Анатолия Самгина, не понимая, чем обязана такой чести.

— Что вам надо? — У меня нет сил на любезности.

— Разговор к тебе есть, милочка.

Пропускаю мужчину в номер. Он смотрит на меня с любопытством, смешанным с брезгливостью, потому что выгляжу я чертовски скверно.

— Уговор наш ты не выполнила, Аленушка, — начинает он, и я понимаю, к чему он ведет. — Ты думаешь, мне интересно было, чтобы вы с ним просто расстались? Мне нужно было, чтобы мой сын вернулся в свою семью.

Я смотрю на него недоуменно, не понимая, что творится в этой седой голове.

— Как вы себе это представляли? Разве могла я как-то на это повлиять? Я сделала все, о чем вы просили. Вы просили об имитации полового акта с Максимом — вы его получили, и Клим меня ненавидит. Чего вы от меня еще хотите?

Странным образом мои таблетки не глушат ярость, которая сейчас меня накрывала. Злоба клокотала во мне с такой силой, что от нее меня подбрасывало. Я жалею, что мой отель не находится в высотке, потому что с удовольствием столкнула бы его с тридцатого этажа. Боюсь, что, выпав с третьего, это подобие человека может выжить.

— Меня не волновало, как бы ты это сделала. Наш уговор был ясным для тебя с самого начала: мой сын должен был вернуться ко мне.

Я хватаюсь за голову от этого бреда. Он просто повернул все так, как ему удобно, Самгин-старший изначально знал, что вероятность того, что Клим захочет продолжать работать у отца, мизерно мала.

— Благодари за то, что я патриот и ты не лишишься медалей, но спортивная гимнастика теперь для тебя закрыта.

С этими словами он вышел из моего номера, оставив меня совершенно опешившей от такой невозможной наглости и уверенности в собственной непогрешимости. Я сползла по стенке, понимая ужасающие последствия этой новости. Отсутствие возможности выступать за сборную и быть членом спортивного клуба, означало, что в мои двери не постучится рекламный агент и не предложит контракты, на которые я так рассчитывала.

Ни одна компания не доверит представлять свой товар спортсменке, которая больше никогда не ступит на помост и не продемонстрирует рекламируемый лейбл на своем леотарде на международных соревнованиях. Да, как я и мечтала, моё имя трижды прописано в истории Олимпиады золотыми буквами, но все, что я получила от игры, пошло на покрытие затрат по лечению бабушки. Оказалось, что сумма, озвученная клиникой, включала в себя не все расходы и на выписке нам выставили дополнительный счет, который полностью поглотил ту сумму, что я перевела на специальный счет клиники.

Сестра влезла в долги чтобы покрыть счет клиники и оплатить перевозку тела бабушки через океан, и я не могла, имея свободные средства, не перевести большую часть полученного вознаграждения на её счет.

Через пару дней мне позвонил Данилевский и сказал, что «сверху» пришел приказ о том, чтобы ни один клуб не брал меня. Эта информация стала известна ему по своим источникам даже раньше, чем того бы хотел Самгин-старший.

— Сергей Архипович, но как же так? Я ведь единственная гимнастка, которая принесла медали России.

— Я не знаю, девочка, не знаю. На моей памяти еще такого не было. Вероятно, очень могущественный человек смог этого добиться, несмотря на все твои заслуги перед страной.

— Но как же мне быть?

Данилевский уверил меня, что власть этого субъекта не может распространяться на весь мир, и если я хочу продолжить выступать, то мне стоит рассмотреть возможность выступать не за Россию.

После этого разговора я приняла еще снотворного и легла спать.

С подачи моего тренера, уже во время моего пребывания в Америке мне действительно предложили вступить в один из местных клубов, и, если я хорошо себя проявлю, меня будет ждать грин — карта и все блага успешной спортсменки в США: контракты на большие суммы, возможность бесплатного обучения в одном из престижных университетов и прочее, прочее.

Моё тело было так измучено, что мысль о том, что я должна трудиться, изматывая себя в тренировочном зале ради «золота» не для своей Родины, показалась совершенно дикой, пусть даже эта Родина переступила через меня.

— Лада, ты не понимаешь, — ругалась я с сестрой, которая не могла понять, почему я отказываюсь от предложения, о котором многие могут только мечтать, — я оставляла в зале все силы, я трудилась ради этого «золота», чтобы слышать гимн России, а не США! А теперь что? Как я могу тренироваться и побеждать своих же? Это невозможно!

— Лё, ну хочешь, выступай за любую другую страну, — смягчается Лада, — можем попробовать Грузию — у них, наверное, и нет спортивных гимнасток. Будешь Аленой Комаридзе. Или поможешь украинской команде. Алена Комаренко — как тебе?

Кидаю подушку в совершенно не серьёзную сестру.

— Ты абсолютно не политкорректна.

Тогда я так и не смогла заставить себя стать частью спортивной элиты чужой страны.

Пришла к гимнастическому залу клуба, за который мне предложили выступать, и просто стояла у входа, рассматривая яркую вывеску. Все здесь было таким красивым, словно я оказалась в американском молодежном сериале.

— Может, не так страшно, что ты прекратишь выступать? — рассуждала сестра, видя моё настроение. — Ты же после Олимпиады ходила хромая.

Моё здоровье действительно было подорвано тренировками, когда я не чувствовала пределов своих сил, изо дня в день переходя грань. Возможно, все дело в психосоматике: я ощущала себя разбитой, но не столько в физическом, сколько в психоэмоциональном плане.

Но что я без спортивной гимнастики? Решение о завершении спортивной карьеры было одним из самых трудных в моей жизни. И самое болезненное заключалось в том, что я приняла это решение не добровольно! Меня лишили права выбора, меня лишили возможности выступать за свою страну, мне просто вырвали крылья и выбросили, как ненужный отработанный материал, лишив возможности летать!

Боли в мышцах от отсутствия нагрузки были мучительными и преодолевались только долгими пробежками и самостоятельными тренировками. Моя потребность выбрасывать излишнюю энергию никуда не делась, и все последующие годы я продолжала упорно заниматься, меняя виды спорта, но уже исключительно для себя.

Я возвращалась в Россию с мыслью завершить образование и работать по специальности. Не могла смотреть на свои медали, грамоты. Собрала все и отдала на хранение, лишь бы не мозолили мне глаза. Когда по телевизору транслировали соревнования по спортивной гимнастике, сразу переключала. Это был еще один вид пыток, которым меня подверг Анатолий Самгин, украв у меня самое дорогое: своего сына и спорт.

Конечно, когда спустя год я явилась в банк, ни о какой встрече с Самгиным-старшим и речи не шло. Банковский служащий сообщил, что ячейка раскрыта и на данный момент находится в аренде у другого лица.

Я знала, что совершаю огромную ошибку, еще тогда, когда подписывала договор, лелея призрачную надежду на то, что у Анатолия Борисовича есть хотя бы какие-то остатки порядочности. Но какой тогда был выбор? Оставить бабушку без шанса выжить?

И уже в банке я поняла, что когда-нибудь этот договор прилетит мне в спину.

***

Клим продолжает держать меня, а я в своей злости чувствую лишь слабость в мышцах, да и противостоять ему физически совершенно бесполезное занятие. Сжимаю пальцами рубашку и тяну на себя, по-детски желая нанести ему хоть какой-то ущерб.

— Ты решила начать расплачиваться прямо сейчас? — нагло ухмыляется он, видя мое мышиное копошение, приведшее к тому, что оторвалась пуговица на рубашке.

Перестаю барахтаться, сжимая зубы.

— Выпусти меня отсюда. — Смотрю в его глаза, тяжело дыша, и он спокойно отступает назад.

— Иди.

Не теряя времени, я покидаю кабинет, жалея о том, что на мне не кроссовки. Слышу позади себя неспешные шаги Клима. Конечно, один его шаг — как три моих. Снова этот дурацкий гравий, в котором утопают мои каблуки. Подхожу к маленькой двери, примыкающей к воротам, ожидая, когда охрана получит приказ своего хозяина и отворит дверь. Раздается сигнал, и я дергаю за ручку, которая тут же поддается мне.

На улице уже стемнело. Погода этим летом в столице такая переменчивая, и сейчас холодный ветер пробирается под платье, пока я направляюсь к выходу из дачного поселка богатых и вечно голодных господ. Резко останавливаюсь, понимая, что ярость настолько мешала мне ясно мыслить, что я не подумала о том, как собираюсь добираться до дома без денег и телефона, которые остались в ресторане.

Оборачиваюсь и только теперь замечаю, что за мной следует автомобиль — тот самый на котором я сюда приехала. Стекло со стороны пассажира опускается, и я слышу голос Самгина:

— Алена, садись в машину.

Не собираюсь никуда ехать с ним. Ни за что! Не выдержу еще одну такую поездку, хотя мысленно подсчитываю, что даже будь у меня с собой телефон, «убер» отсюда до дома мне обошелся бы в копеечку.

Клим остановил машину, ожидая, когда я приму его предложение, но я продолжаю следовать вперед, игнорируя его присутствие, пока почти параллельно мне движется автомобиль Самгина. Остатки мозгов продолжали функционировать в моей голове, поэтому я и не думала протестовать против такого преследования. В конце концов, идти по загородной дороге в его сопровождении куда безопаснее, чем без оного. Если бы не одно «но» — стало накрапывать. И поначалу это было безобидно и терпимо.

С каждой минутой дождь все больше и больше набирал обороты, превратившись в итоге в тропический ливень, так что через пару минут с кончика моего носа просто стекала вода, а платье промокло насквозь. Я шла по проселочной дороге, с мыслями о том, что отморожу назло ему уши. В какой-то момент мне стало так обидно и жалко себя из-за всей этой дурацкой ситуации, из-за несправедливости, с которой мне всегда приходилось сталкиваться, что я впервые за долгое время позволила себе распустить нюни, вспоминая, что я самая настоящая плакса и всегда ею была. Слезы стекали по щекам, и я успокаивала себя только тем, что никто не поймет, что сейчас я постыдно реву.

— Комар, кончай уже строить из себя королеву драмы и садись в машину! — Автомобиль Клима преградил мне путь, так что пришлось остановиться, а сам водитель вышел из машины, рискуя промокнуть, чтобы запихать меня на пассажирское сиденье.

Впрочем, я не сильно сопротивлялась и сама была готова сдаться, но его нервы не выдержали раньше.

Оттого, что я долго шла под дождем и сильно замерзла, меня начало сильно трясти, и Клим включил обогрев почти на полную мощность.

— Любовница с температурой и насморком — вовсе не предел моих мечтаний, — произносит Самгин, неодобрительно рассматривая меня.

— А ты так уверен, что я соглашусь стать твоей любовницей? — спрашиваю я, клацая зубами из-за мелкой дрожи, сотрясающей все тело.

— А у тебя есть другая возможность вернуть долг?

Я была взрослой девочкой и понимала, что стать любовницей человека, к которому неровно дышу — не самое страшное, что может случиться в жизни. Но понимала я и другое: отдавая в качестве платы свое тело, можно навсегда расстаться с частью своей души. И как ни крути, а это чистой воды проституция. Чем я буду отличаться от шлюх с панели, если соглашусь? Разве что размером получаемых средств. А на деле смысл один и тот же.

— А как же твоя невеста? — спрашиваю я очень тихо, страшась ответа.

— Чувства Дианы тебя не касаются.

Эффект от этих слов был равноценен пощечине. Я непроизвольно вздрогнула, дернулась, будто действительно получила удар по лицу. Самгин сразу указал мне моё место. Для него я всего лишь возможная любовница, которая должна просто исполнять его прихоти, а когда я ему наскучу, когда он пресытится мной — выбросит и забудет. Диана же — его возлюбленная, будущая жена, мать его детей, которыми они обязательно обзаведутся. Куда уж мне тягаться с этим совершенством!

Машина неслась на огромной скорости, и только крупицы разума останавливали меня от желания открыть дверь и убраться. Откровенно говоря, мне сразу захотелось исчезнуть не только из его машины, но желательно из страны, а возможно, лучше покинуть планету. Жить с ним рядом и знать, что он прикасается к другой женщине, смотрит на нее тем же взглядом, которым когда-то смотрел на меня, любит её, как раньше любил меня, невыносимо.

Испытываемая мною боль настолько острая, колючая, что в моем мозгу бьется только одна мысль: бежать! Бежать от него как можно дальше! Он уничтожит меня, сотрет в порошок, после него я уже не смогу собрать себя по кусочкам, как сделала это десять лет назад.

Ответить на его вопрос не могу, кусаю губы, которые кривятся в гримасе от плача, просто смотрю в боковое окно, за которым почти ничего не видно от дождя, сцепив с силой руки.

— Моя сумка и фотоаппарат остались в ресторане, — напоминаю ему, и вскоре он паркует автомобиль у заведения, которое недавно покинули.

— Забери свои вещи и возвращайся, я отвезу тебя домой, — произносит Самгин, не спрашивая меня, нужно ли мне подобное одолжение с его стороны, почти приказывая, но таким тоном, будто я и не подумаю сопротивляться его воле.

Несколько секунд я сидела молча, набираясь смелости и сил произнести слова, которые вертелись в голове, не находя отклика в сердце.

— Клим, — произношу я почти дрожащим голосом, потому что самообладание меня покидает, — я направлю твоему юристу график погашения долга. С тобой же, я надеюсь, мы больше не увидимся. Будь счастлив со своей невестой!

Слезы совсем близко, я чувствую, как глаза наполняются влагой, и пулей вылетаю из его машины, лишь бы он не видел, какую боль причиняют его слова. Но не успеваю сделать и пары шагов, как Самгин настигает меня, ловит мою руку, с силой разворачивая к себе так, что я ударяюсь о его грудь. Его губы обрушиваются на меня так неожиданно, что я едва не теряю сознание от охвативших меня чувств. Поцелуй настолько жаркий и глубокий, что мои колени слабеют, и я не падаю только потому, что Клим крепко прижимает меня к себе.

Я не в силах сопротивляться ему, всё моё естество жаждет этой близости. Наши тела так тесно соприкасаются, почти слившись в единое целое, что наверняка моё мокрое платье оставит отпечатки на его одежде. Его тело такое горячее, что я, холодная и замерзшая, еще сильнее льну к нему, наслаждаясь этим теплом, запахом Клима, его вкусом. Поцелуй смягчается, он едва касается моих губ, смакуя, растягивая удовольствие, которое растекается негой по телу.

Замечаю, что мои пальцы на тыльной стороне его шеи медленно, бессознательно водят по коже, пока он держит меня в своих руках.

— Что ты со мной делаешь, Алена?! — слышу его голос, не разбирая значения слов, продолжая пребывать где-то в нирване.

Он обхватил моё лицо ладонями, словно пытался найти что-то в моем рассредоточенном взгляде, пока я плавала в омуте его глаз.