Глава 1. Первая парта

Сентябрь в этом году выдался липким.

Тридцать четвертого градуса в тени не было, но окна в две тысячи четырнадцатой аудитории выходили на юг, и кондиционер сдох еще в прошлую пятницу. К концу пары даже у самых старательных студентов лоб блестел от пота, а девочки с первого ряда обмахивались тетрадями, делая вид, что им просто жарко, а не смертельно скучно.

Марина Андреевна поправила очки и скользнула взглядом по рядам.

— На сегодня все. К четвергу жду конспекты.

Шум, шорох, лязганье стульев. Кто-то зевает в кулак, кто-то уже тыкает в телефон. Обычный день. Обычный поток. Обычная группа второго курса, которая через десять минут выветрится из аудитории, оставив после себя запах дешевого кофе и мятной жвачки.

Она собирала бумаги в папку, когда поняла — на нее смотрят.

Не так, как смотрят на преподавателя. Не вежливо-внимательно, не равнодушно-сонно. И даже не с тем липким мужским интересом, который она ловила иногда на кафедре от коллег, когда надевала юбку чуть выше колена.

Это был взгляд в упор. Тяжелый, голодный.

Она подняла голову.

Первая парта. Крайнее место у окна.

Парень сидел, откинувшись на спинку стула, и даже не пытался делать вид, что собирается уходить. Руки сложены на груди, подбородок чуть приподнят. Короткая стрижка, открытое лицо, тонкий шрам над правой бровью — старая детская травма, или может, уже взрослая глупость.

Он не отвел взгляд.

— У вас вопрос по материалу? — спросила она ровно.

— Нет.

Голос низкий. Спокойный. И это «нет» прозвучало так, будто он знает, что она спросит дальше, и ему это безразлично.

— Тогда почему вы еще здесь?

Он чуть наклонил голову, разглядывая ее так, словно она была не преподавателем с десятилетним стажем, а задачей, которую он уже решил, но хочет продлить удовольствие.

— Смотрю.

— На что?

— На вас.

У нее внутри дернулось. Холодком по позвоночнику, короткой судорогой внизу живота. Она стиснула папку так, что хрустнул картон.

— Ваше имя?

— Алексей Ковалев. — Он поднялся. Медленно, не отводя взгляда. Высокий. Широкие плечи, длинные пальцы, которыми он только что барабанил по столешнице. — Лекция была интересная. Я хочу писать у вас курсовую.

— Курсовую распределяет кафедра. Придете в понедельник, запишетесь к кому дадут.

— Я хочу к вам.

Она сняла очки, потерла переносицу. Обычно это помогало убрать лишнее из голоса — раздражение, усталость, что угодно. Сейчас не помогло.

— Ковалев, — повторила она, будто пробуя фамилию на вкус. — Вы с первого курса перевелись? Я вас раньше не видела.

— Я вечерник. У нас дневное расписание в этом семестре.

— Понятно.

Она застегнула папку, сунула ручку в карман пиджака. Ей нужно было уйти. Немедленно. Потому что этот парень стоял в двух метрах и не сводил с нее глаз, и в этих глазах было что-то, отчего у нее перехватывало дыхание.

Не влюбленность. Не юношеское обожание. Что-то другое. Жесткое, взрослое, почти злое.

— Ваша тема, — сказал он, когда она уже почти прошла мимо. — Ваши статьи по социальной стратификации. Я читал.

Она остановилась.

— Все три? — спросила она, не оборачиваясь.

— Четыре. Последняя в «Вестнике» за май.

Она обернулась.

Это было… невозможно. Четыре статьи. Две в закрытых журналах, одна в сборнике конференции, которую даже коллеги не все читали. И майский «Вестник» вышел три месяца назад, когда первокурсники еще сдавали сессию.

— Зачем? — вырвалось раньше, чем она успела подумать.

Он сделал шаг к ней. Один шаг. Расстояние сократилось до опасного.

— А вы не догадываетесь?

Она смотрела на его руки. Длинные пальцы, чистая кожа. Никаких колец. Вчера она видела такие же пальцы в метро — парень держал поручень, и она поймала себя на том, что разглядывает его ладонь, выступ вены, сгиб запястья.

Сегодня эти пальцы лежали на столе, и она думала о них всю пару.

— Придете в понедельник к завкафедрой, — сказала она. Четко, по слогам. — Вам дадут научного руководителя.

— Я приду к вам.

— Я могу отказаться.

— Можете. — Он не моргнул. — Но я все равно приду.

Она вышла в коридор, и только там поняла, что все это время не дышала.

В тот вечер она не могла работать.

Сидела над диссертацией чужого аспиранта, читала одно предложение пять раз и не понимала ни слова. В голове крутилось: «Вы не догадываетесь?» — и этот взгляд. Тяжелый, прямой, без стеснения.

Ей тридцать четыре.

Она кандидат наук, доцент, у нее квартира в ипотеку, кошка Матильда и бывший муж, с которым они разошлись два года назад без скандала и почти без сожаления. Она не влюбляется в мальчиков. Тем более — в студентов. Тем более — на первой же лекции, в душной аудитории, когда от жары слипаются ресницы и подол юбки липнет к бедрам.

Она просто устала. Просто давно ни с кем не была. Просто у нее предменструальный синдром и гормоны шалят.

Она выключила ноутбук в одиннадцать, выпила чаю, легла. Заснула через час.

Ей приснилось, что он сидит на первой парте, смотрит на нее и расстегивает ширинку. Во сне она не отвела взгляд.

Проснулась в три ночи — мокрая, с бешеным сердцем, между ног пульсировало так, что пришлось зажать бедра и лежать, глядя в потолок, пока дыхание не выровнялось.

— Твою мать, — прошептала она в темноту.

Матильда на коврике неодобрительно шевельнула ухом.

Четверг.

У нее три пары подряд, потом заседание кафедры, потом методичка, которую надо сдать в печать к понедельнику. К четырем часам она забыла, как выглядит солнце. В пять, когда коридоры опустели, она пошла в преподавательскую заварить кофе.

Он сидел на подоконнике в конце коридора. И узнала его по силуэту, хотя он был в другой куртке и свет падал со спины. Ноги вытянуты, руки в карманах, голова чуть склонена — ждет.

Она прошла мимо, не сбавляя шага.

— Я знаю, вы меня слышите, — сказал он ей в спину.

Она остановилась.

— Ковалев, у вас куратор есть. Староста. Деканат. Идите к ним.

— Я не про деканат.

Она повернулась.

— А про что?

Он спрыгнул с подоконника. Мягко, по-кошачьи. Подошел.

— Вы в субботу вечером будете дома?

— Я не даю студентам свой адрес.

— Я и так знаю.

Внутри похолодело. Потом обожгло.

— Откуда? — спросила она. Голос сел, пришлось прокашляться.

— Вы в прошлом году писали в личном блоге про балкон. Дом на Свободном, кирпичная девятиэтажка, вид на недострой. Я нашел.

Она смотрела на него и не верила.

Блог. Старый, заброшенный, она не заходила туда года два. Три поста про ремонт, фотография кота, запись от двадцать первого июня, когда она купила герань и выставила горшок на балкон.

— Ты больной? — спросила она тихо.

— Да.

Он сказал это без тени улыбки.

— Я с мая читаю все, что вы писали. Смотрю фото, даже те, где вас нет. Я знаю, что вы любите кофе с корицей, терпеть не можете мытые окна и у вас аллергия на хризантемы. Я знаю, что ваш муж ушел к женщине из банка и вы не плакали на людях ни разу.

Она молчала.

— Вы не спросили, зачем я это делаю, — сказал он.

— Я боюсь спрашивать.

— Правильно боитесь.

Он шагнул ближе.

Расстояние исчезло. Она видела его ресницы, тонкую трещинку на губе, бьющуюся жилку на шее. От него пахло табаком и мятой, и этот запах заполнил все легкие, вытеснил кислород.

— Я не приду в понедельник к завкафедрой, — сказал он. — Я приду к вам. Буду сидеть на всех ваших лекциях, смотреть на вас, писать зачем-то ваши гребаные конспекты. Буду ловить вас в коридорах, провожать до метро, ждать у входа. Я уже пробовал не делать этого. Не получается.

— Ты меня вообще не знаешь, — выдохнула она.

— Знаю.

Он поднял руку. Медленно, давая ей возможность отшатнуться. Она не отшатнулась.

Он коснулся пальцами ее воротника. Поправил сбившуюся брошь.

— Вы надевали эту брошь два раза. В прошлый вторник и сегодня. Значит, она вам дорога. Или вы надеваете ее, когда нервничаете.

Она сглотнула.

Он убрал руку. Отступил на шаг. И вдруг улыбнулся — краем рта, быстро, почти виновато.

— Извините. Я пойду.

И ушел.

Она стояла в пустом коридоре, сжимая в руке неоткрытую пачку кофе, и думала: если бы он сейчас поцеловал меня, я бы не оттолкнула. Она думала об этом всю дорогу до дома, в лифте, на кухне, когда варила ужин и Матильда терлась о ноги. Она думала об этом ночью, лежа в постели. Она думала об этом, когда засыпала, и когда проснулась — через час, через два, снова мокрая, с пульсом в горле и именем на губах, которое не посмела произнести вслух.

Пятница.

Она пришла на работу раньше обычного. Села за стол, открыла списки групп.

Ковалев Алексей Дмитриевич. Двадцать один год. Второй курс, вечернее отделение. Перевелся из политеха в августе. Академических задолженностей нет.

Она закрыла файл. В одиннадцать утра в дверь кафедры постучали.

— Войдите.

Он вошел с папкой в руках. Сел напротив, положил на стол тонкую стопку листов.

— План курсовой. И список литературы.

Она не смотрела на бумаги. Смотрела на его пальцы — длинные, спокойные, те самые, которые вчера касались ее броши.

— Я же сказала — идите к завкафедрой.

— Сходил. Она сказала, что вы можете взять меня, если захотите.

Он поднял глаза.

— Захотите?

Тишина. Секунда, две, три.

Она медленно выдохнула.

— Оставьте план. Я посмотрю.

Он кивнул. Встал.

— Спасибо.

У двери обернулся.

— У вас на брошке погнулась застежка. Я могу починить.

Она смотрела в монитор.

— Я сама.

— Хорошо.

Он вышел.

В коридоре было пусто, и он позволил себе прислониться спиной к стене и закрыть глаза. Руки дрожали.

Внутри — в кабинете, за закрытой дверью — она выдохнула так, будто все это время не дышала.

На столе лежал план курсовой.

Она не открыла его до вечера.

А открыв, читала до двух ночи, обводя карандашом строчки и думая о том, что у этого мальчика светлая голова, и что она пропала.

Совсем. Безнадежно. И ей почему-то даже не жалко.