Глава 2. Курсовая на грани

Суббота выдалась серой.

Небо натянуло плотную облачную вату, и к обеду стало так темно, что пришлось включить свет. Марина сидела за кухонным столом с чашкой давно остывшего кофе и в двадцатый раз перечитывала план курсовой, который Ковалев оставил в пятницу.

Тема: «Социальная стратификация в цифровую эпоху: новые формы неравенства».

Обычная тема. Таких пишут десятками каждый год. Но то, как он развернул структуру, источники, которые подобрал — свежие статьи, в том числе пара зарубежных, которых нет в открытом доступе, — заставило ее сидеть над этими листами вторые сутки.

Он либо гений, либо псих. Или одно другому не мешает.

Она отложила бумаги, потерла виски. Голова гудела от недосыпа. Ночью она опять почти не спала — ворочалась, сбивала простынь, ловила себя на том, что прислушивается к шагам в подъезде. Дура. Старая дура.

Телефон завибрировал. Она глянула на экран — незнакомый номер. Сбросила. Через минуту пришло сообщение:

«Это Ковалев. Извините, что беспокою. Можно задать вопрос по списку литературы?»

Она смотрела на экран, и сердце колотилось где-то в горле. Большими буквами, без знаков препинания — так пишут, когда торопятся или когда боятся, что передумают отправлять.

«Откуда у вас мой номер?» — напечатала она. Подумала. Стерла. Написала: «Какой вопрос?»

Ответ пришел мгновенно:

«Можно позвонить?» «Нет».

«Тогда я приеду».

Она чуть не рассмеялась. Наглость невероятная. И одновременно — холодок по спине, потому что она знала: приедет. Этот приедет. Он уже однажды нашел ее дом по фотографии герани.

«Не надо никуда приезжать. Спрашивайте здесь».

Пауза. Потом длинное сообщение:

«У вас в статье про цифровое неравенство есть ссылка на Уилсона. Я нашел его книгу, но там 98-й год. Это не устарело? Или вы брали более позднее издание?»

Она перечитала три раза. Он реально читал. Он реально вник. Не просто хватанул верхушки, а полез вглубь, в сноски, в библиографию.

«Есть переиздание 2015-го. Я пришлю вам ссылку».

«Спасибо. А можно я завтра заеду за ней? Или в понедельник перед парой».

«Я скину электронную».

«У меня нет читалки на телефоне. А хочется почитать сегодня».

Она закусила губу. Врал, конечно. Читалка есть у всех. Но от этого врало было почти трогательным — наивным, мальчишеским.

«Ковалев, который час. Ищите в интернете».

«Я искал. Там платно. А у меня стипендия только 10-го».

Она сдалась. Написала адрес электронки — специально рабочий, специально тот, который проверяет раз в неделю. Пусть ждет.

Ответ: «Спасибо. Спокойной ночи».

И больше ни звука.

Она просидела над телефоном еще полчаса, глупо глядя в экран. Потом разозлилась на себя, выключила звук и ушла в душ.

Вода была ледяной, она специально сделала так, чтобы сбить это дурацкое томление внизу живота. Не помогло. Стоя под струями, прижавшись лбом к кафелю, она вспоминала его пальцы на своей брошке. Аккуратные, уверенные. И этот взгляд — в упор, без стеснения.

Она кончила под душем, быстро и зло, кусая губу, чтобы не застонать.

Выключила воду. Стояла, дрожа, обхватив себя руками.

— Ты больная, — сказала она вслух. — Ты просто больная.

В воскресенье она убрала телефон в ящик стола и не доставала до вечера.

Проветривала квартиру, мыла полы, пересаживала герань. К пяти часам устала так, что еле держалась на ногах. Легла на диван, включила сериал — тупой, смешной, чтобы не думать.

В семь — звонок в дверь. Она замерла. Соседи обычно не приходили. Почтальоны не ходили по выходным. Друзья предупреждали заранее. Она подошла к двери, глянула в глазок.

Он стоял на площадке. В той же куртке, что вчера, с каплями дождя на плечах. В руках — папка и пакет с продуктами.

— Твою мать, — выдохнула она.

— Я знаю, что вы дома, — сказал он негромко. — Свет горит.

Она открыла.

— Ты охренел?

— Да. — Он смотрел спокойно. — Я привез вам ужин. И книгу. Там, где Уилсон, 2015 год. Я нашел в одном магазине, они отдают за полцены, потому что обложка порвана.

Он протянул пакет. Она не взяла.

— Ты следишь за мной?

— Нет. Я просто… — он запнулся, впервые за все время. — Я не знал, как еще. Вы не отвечаете, не пишете. А я не могу не думать о вас.

Слова падали в тишину подъезда — тяжелые, неловкие, настоящие.

— Ты хоть понимаешь, что это называется преследование? — спросила она тихо.

— Понимаю.

— И тебе не страшно?

— Страшно. — Он поднял глаза. — Страшнее, чем когда-либо. Но не прийти было еще страшнее.

Она смотрела на него. Дождь стекал по капюшону, падал на плечи. Он стоял и не двигался, держа перед собой этот дурацкий пакет, как щит, как оправдание, как единственное, что у него было.

— Заходи, — сказала она.

И он тут же вошел.

В прихожей было тесно. Она пятилась, он наступал, и через три секунды его куртка уже висела на крючке, а сам он стоял так близко, что она чувствовала запах мокрой ткани и теплого тела.

— Сними ботинки, — сказала она, чтобы хоть что-то сказать.

Он нагнулся, разулся. Выпрямился.

Она смотрела на его носки — смешные, в синюю полоску — и вдруг захотелось засмеяться. Или заплакать. Или ударить его.

— Ты ненормальный, — сказала она.

— Я знаю.

— Тебя отчислят, если узнают.

— Не узнают.

— Меня уволят.

— Я не позволю.

Она усмехнулась горько.

— Ты не позволишь? Ты — студент второго курса — не позволишь уволить профессора?

— Да.

Он сказал это так просто, так спокойно, что у нее перехватило дыхание.

— Чем ты собрался мне помочь? — спросила она. — Деньгами? Связями? Ты кто вообще?

— Я никто, — ответил он. — Я просто люблю вас.

Тишина. Слово повисло между ними — огромное, неподъемное, невозможное.

— Не смей, — выдохнула она. — Не смей так говорить. Ты меня не знаешь. Ты придумал меня. Ты влюбился в картинку, в брошь, в голос на лекции. Это не я.

— Это вы.

— Заткнись.

Она толкнула его в грудь. Он не шелохнулся.

— Заткнись, слышишь? Ты ничего не знаешь. Ты не знаешь, какая я по утрам, не знаешь, что я ору на аспирантов, что я ем бутерброды на бегу, что я ненавижу себя в зеркале. Ты не знаешь, сколько мне лет, какой у меня бывший, что у меня ипотека и ни одного мужика уже два года. Ты не знаешь ничего!

Она кричала. В голос, срываясь на хрип, глотая слезы, которые вдруг потекли сами. Он стоял и слушал.

— Я знаю, — сказал он, когда она замолчала. — Все это знаю.

— Откуда?

— Я же сказал. Я читал ваш блог. Все записи, даже скрытые. Вы писали их для себя, но они открыты. Там есть про утро, про аспирантов, про бутерброды. Про зеркало — тоже есть.

Она смотрела на него и не верила.

Он перечитал всё. Всё, что она писала годами, в три часа ночи, когда не спалось, когда хотелось выть от одиночества. Все эти глупые, жалкие строчки про то, как тяжело быть одной, как страшно стареть, как хочется, чтобы кто-то просто обнял и сказал, что все будет хорошо.

— Ты не должен был это читать, — прошептала она.

— Должен. — Он шагнул ближе. — Потому что теперь я знаю вас. Настоящую. Не ту, что на кафедре, не ту, что читает лекции. А ту, которая боится.

— Чего я боюсь?

— Себя. И меня.

Он поднял руку. Медленно, как тогда, с брошкой, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась. Он коснулся ее щеки. Провел пальцами по скуле, по виску, убрал прядь волос, прилипшую к мокрому лицу.

— Я люблю вас, — повторил он. — И мне плевать, сколько вам лет, плевать на ипотеку, плевать на все. Я не придумал вас. Я нашел.

Она закрыла глаза. Поцелуй был легким. Почти невесомым — губами в уголок губ, пробой, вопрос. Она не ответила. Но и не оттолкнула. Он отстранился, заглянул в лицо.

— Я могу остаться?

— Зачем?

— Чтобы вы не боялись одна.

Она усмехнулась сквозь слезы.

— Глупый. Я и с тобой боюсь.

— Знаю. — Он взял ее за руку. — Пойдемте. Я привез еду. Вы не ужинали, наверное.

Они сидели на кухне. Он разложил на столе контейнеры — салат, горячее, какой-то пирог из кулинарии. Налил ей чай, себе тоже. Сидел напротив и смотрел, как она ест.

— Перестань, — сказала она с набитым ртом. — Жутко же.

— Не могу. Вы красивая.

— Когда жую?

— Всегда.

Она фыркнула, чуть не подавилась.

— Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Студент приходит к преподавателю домой, с ужином, говорит про любовь…

— Понимаю.

— И тебя это не останавливает?

— Останавливает. — Он отпил чай. — Я всю неделю останавливался. Думал, пройдет. Не прошло.

Она отложила вилку.

— Слушай… Леша. У меня правда два года никого не было. Я не помню, как это — чтобы кто-то трогал, целовал, чтобы… — Она запнулась. — Я боюсь, что не справлюсь.

— С чем?

— С тобой. С этим. С тем, что мне сорок через шесть лет, а тебе двадцать один.

— Ну и что?

— То. Я буду старухой, когда ты еще…

— Когда я еще буду любить вас, — перебил он. — Марина Андреевна. Или можно просто Марина?

Она молчала.

— Можно?

— Можно, — выдохнула она.

Он встал. Подошел к ней. Опустился на корточки, взял ее руки в свои.

— Я не прошу ничего. Не прошу, чтобы вы прыгнули в постель прямо сейчас. Не прошу обещаний. Я просто хочу быть рядом. Смотреть на вас. Слышать ваш голос. Если вы прогоните — я уйду. Но если позволите остаться — я останусь.

Она смотрела на его лицо снизу вверх. Молодое, гладкое, с этим дурацким шрамом над бровью и глазами, в которых было столько всего сразу, что невозможно было выдержать.

— Останься, — сказала она.

Он поднялся. Сел на соседний стул. Взял ее руку, положил себе на колено, накрыл сверху своей.

Они сидели так долго. Молча. Пила чай, остывший уже. За окном стемнело. Где-то в соседней квартире заиграла музыка.

— Я боюсь, — сказала она вдруг.

— Чего?

— Что это кончится.

— Не кончится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Она повернулась к нему. Он смотрел на нее — серьезно, без улыбки.

— Можно я тебя поцелую? — спросила она.

Он кивнул.

Это был другой поцелуй. Не тот, осторожный, в прихожей. Этот был взрослый — медленный, глубокий, с языком, с прикусом, с руками, которые вдруг оказались везде — на спине, на затылке, на талии.

Она застонала ему в рот.

Он подхватил ее, поднял, усадил на стол. Чашка с недопитым чаем упала и разбилась, но им было все равно.

— Я хочу тебя, — выдохнула она ему в шею.

— Я тоже.

— С ума сойти.

— Уже.

Он расстегивал пуговицы на ее блузке, целовал ключицы, спускался ниже. Она откинула голову, вцепившись пальцами в его волосы.

— В спальню, — прошептала она. — Идем в спальню.

— Не дойду.

— Дойдешь.

Она спрыгнула со стола, схватила его за руку и потащила за собой.

В спальне горел только ночник — маленький, с абажуром, который она купила сто лет назад в ИКЕА. Свет падал на кровать, на сбитую простынь, на подушки.

Она стянула с него футболку.

Он стоял перед ней — широкие плечи, узкие бедра, кубики пресса, которые она видела только в кино и у своих студентов, но никогда — вот так, в своей спальне, для себя.

— Боже, — выдохнула она.

— Что?

— Ты красивый.

— Вы тоже.

— Я старая.

— Заткнитесь.

Он поцеловал ее — зло, требовательно, сминая губы. Повалил на кровать. Она рвала на нем джинсы, он стягивал с нее трусы, и это было неловко, торопливо, пальцы путались в ткани, но через минуту они уже были голые, прижатые друг к другу, жаркие, мокрые.

— Ты предохраняешься? — спросила она вдруг.

— Да. То есть… у меня есть.

— Достань.

Он потянулся к джинсам, нашарил в кармане упаковку. Она смотрела, как он надрывает зубами край, и у нее текло по ногам.

— Иди сюда, — позвала она.

Он вошел в нее сразу. Без прелюдий, без растяжек — одним движением, глубоко, до упора. Она закричала. Не от боли — от того, что внутри наконец-то кто-то есть. Живой, горячий, нужный. Два года пустоты закончились вот этим — тяжелым телом сверху, хриплым дыханием в ухо, ритмичными толчками, от которых сносило крышу.

— Смотри на меня, — прошептал он. — Открой глаза.

Она открыла. Он двигался медленно, глядя ей в глаза, и это было страшнее и лучше всего, что с ней было.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Не надо.

— Люблю.

Она закусила губу, чтобы не заплакать.

Он ускорился. Вошел глубже, еще глубже, так, что казалось, достает до самого горла. Она выгибалась, царапала ему спину, мычала что-то невнятное.

— Кончай, — приказал он. — Кончай сейчас.

И она кончила.

Волной, взрывом, криком, который она не смогла сдержать. Он дождался, пока схлынет, и кончил следом — уткнувшись лицом в ее плечо, с коротким рыком, дернувшись несколько раз.

Они лежали, тяжело дыша, переплетенные, липкие от пота.

— Охренеть, — сказала она наконец.

— Согласен.

Он поцеловал ее в плечо.

— Я не уйду утром, ладно?

— Ладно.

— И завтра на лекции буду сидеть и вспоминать, как ты пахнешь.

— Заткнись.

— Не могу.

Она повернулась к нему, провела пальцем по шраму над бровью.

— Откуда это?

— Дрался в школе.

— За кого?

— За девочку.

— Красивую?

— Не помню уже.

Она улыбнулась.

— Врешь.

— Вру. Красивая была. Но вы красивее.

— Льстец.

— Правда.

Она замолчала. Лежала, чувствуя, как засыпает — тяжело, провально, как после долгой болезни.

— Леш, — позвала она сквозь сон.

— М?

— Ты правда придешь завтра на лекцию?

— Правда.

— И будешь вспоминать?

— Буду.

— И я буду.

Он поцеловал ее в макушку.

— Спи.

Она уснула.

А он лежал и смотрел, как свет ночника падает на ее лицо, на морщинки у глаз, на седые волоски у виска, которые она так тщательно закрашивала.

И думал, что никогда в жизни не видел никого красивее.