Глава 3. Аудитория 415

Утро понедельника встретило ее пустотой в постели и запахом кофе из кухни.

Она села рывком, обхватив колени руками, прислушиваясь к себе. Тело ломило сладко и больно одновременно — мышцы ног ныли, между ног саднило, на шее, если провести пальцем, угадывались следы засосов. Она вчера даже не заметила, когда он их оставил.

Или заметила, но было уже все равно.

— Проснулась? — Голос из кухни.

Она не ответила. Смотрела на свои руки — старые, с выступающими венами, с облупившимся лаком на ногтях. Вчера эти руки вцеплялись ему в спину. Вчера эти руки гладили его по волосам. Вчера она была другой.

Он появился в дверях спальни — взлохмаченный, в одних джинсах, с двумя чашками в руках.

— Доброе утро.

Она смотрела на его торс. На светлые волоски на груди, на дорожку, уходящую вниз от пупка. На шрам над бровью, который в утреннем свете казался просто тонкой ниточкой.

— Ты чего? — спросил он. Подошел, сел на край кровати, поставил чашки на тумбочку. — Плохо?

— Хорошо. — Голос сел, пришлось откашляться. — Слишком хорошо.

Он наклонился, поцеловал в висок.

— Я сварил кофе. Тебе с корицей, да?

— Да.

— Я помню.

Он улыбнулся — светло, почти по-детски, и у нее кольнуло под сердцем. Так нельзя. Так нельзя смотреть на человека, который через три часа сядет в аудитории и будет писать под ее диктовку.

— Нам надо поговорить, — сказала она.

— Знаю. — Он взял ее руку, поднес к губам, поцеловал пальцы. — Но можно сначала кофе?

— Леша…

— Марина. — Он поднял глаза. — Я никуда не денусь. Мы поговорим. Но не сейчас, когда ты смотришь на меня так, будто жалеешь.

— Я не жалею.

— Жалеешь. И боишься. Я вижу.

Она промолчала. Потому что он был прав.

— Кофе, — повторил он. — Потом душ. Потом я уйду и встречу тебя в универе. А там будет видно.

Она кивнула.

Кофе был идеальным. С корицей, чуть сладкий, в ее любимой кружке, которую никто никогда не брал. Она пила и смотрела, как он собирается — натягивает футболку, засовывает носки в кроссовки, причесывается пятерней перед зеркалом в прихожей.

— Ты не завтракал, — сказала она.

— Успею.

— Леша.

— Что?

— Иди сюда.

Он подошел. Она обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в каждую черту. Молодой. Красивый. Чужой. Ее.

— Ты точно этого хочешь? — спросила она шепотом.

— Точно.

— Это будет трудно.

— Я справлюсь.

— Я могу быть стервой.

— Знаю.

— Я буду тебя мучить.

— Рассчитываю на это.

Она усмехнулась сквозь слезы, которые опять наворачивались.

— Иди уже. А то опоздаешь.

Он поцеловал ее — коротко, крепко, взасос.

— В полвторого. Четыреста пятнадцатая. Жди.

— Там же лекция у потока…

— А после. Когда все уйдут.

Дверь закрылась.

Она сидела на кухне, сжимая остывающую кружку, и думала о том, что сегодня в полвторого в аудитории 415 у нее нет никаких дел. И что она все равно придет.

Весь день прошел как в тумане.

Она вела пары, проверяла контрольные, отвечала на вопросы — и не помнила ни лица, ни имени. Тело жило отдельно: соски терлись о кружево лифчика и твердели от каждого воспоминания, между ног пульсировало, ноги подкашивались.

Она поймала себя на том, что в одиннадцать часов, посреди лекции по теории социального неравенства, смотрит на свои запястья и вспоминает, как он держал их над головой, прижимая к подушке.

— Марина Андреевна, вам плохо?

Студентка с первого ряда смотрела обеспокоенно.

— Нет, все хорошо. Продолжим.

Она взяла мел, чтобы скрыть дрожь в руках.

На перемене зашла в туалет, заперлась в кабинке, прижалась лбом к холодной двери. В груди теснило, дышать было нечем. Она хотела его. Прямо сейчас. Здесь. В этой дурацкой кабинке, где пахнет хлоркой и дешевым освежителем.

Она кончила пальцами, стоя, закусив губу, чтобы не застонать.

Вышла, умылась ледяной водой, поправила макияж. В зеркале на нее смотрела чужая женщина — с лихорадочным румянцем, блестящими глазами и припухшими губами.

— Ты сошла с ума, — сказала она своему отражению.

Отражение не спорило.

В два пятнадцать прозвенел звонок. Она сидела в преподавательской, делая вид, что проверяет работы. Сердце колотилось так, что стук отдавал в висках.

В два двадцать двери кафедры открылись, и вошла лаборантка:

— Марина Андреевна, там в четыреста пятнадцатой забыли проектор выключить. И свет горит. Вы не посмотрите?

— Посмотрю.

Голос прозвучал ровно. Слишком ровно.

Она шла по коридору и считала шаги. Двадцать три до лестницы. Шестнадцать ступенек вверх. Еще сорок шагов до двери. Дверь в четыреста пятнадцатую была приоткрыта. Она вошла.

В аудитории было пусто. Стулья сдвинуты, окна распахнуты, шторы слабо колышутся от ветра. Проектор гудел, на экране гасла заставка.

Он сидел на последнем ряду. В самом углу, куда не доставал свет из окон. И смотрел на нее.

— Проектор не выключен, — сказала она.

— Я знаю.

— И свет горит.

— Тоже знаю.

Она закрыла дверь. Щелкнула замком.

В аудитории стало тихо — только гул проектора и дыхание. Ее — частое, поверхностное. Его — ровное, глубокое.

— Иди сюда, — сказал он.

— Это ты иди сюда.

Он усмехнулся. Поднялся. Пошел к ней — медленно, не сводя глаз. Она стояла у двери, вжавшись спиной в деревянную панель, и ждала. Когда он подошел вплотную, она схватила его за футболку, притянула к себе, впилась в рот поцелуем. Жадно, зло, требовательно — так, как хотела весь день. Он ответил сразу. Руки на талии, на спине, под пиджаком, на голой коже.

— Я с ума сошла сегодня, — выдохнула она ему в губы. — Думала только о тебе.

— Я тоже.

— Где?

— Везде. В столовой. В туалете. На паре по философии — представил, что ты сидишь голая за кафедрой, и пришлось ногу на ногу положить.

Она засмеялась — нервно, сбивчиво.

— Глупый.

— Твой глупый.

Он подхватил ее под ягодицы, приподнял. Она обхватила ногами его талию, вцепилась в плечи. Он прижал ее к двери, вжимая бедрами, давая почувствовать, как сильно хочет.

— Здесь нельзя, — прошептала она.

— Здесь никого.

— А если…

— Никого.

Он целовал ее шею, ключицы, ложбинку между грудей, там, где расстегнулась пуговица. Она запрокинула голову, ударившись затылком о дверь, и не почувствовала боли.

— Хочу тебя, — выдохнула она. — Прямо сейчас.

— Я тоже.

— Тогда делай что-нибудь.

Он опустил ее на пол. Развернул лицом к двери, прижался сзади, задирая юбку.

— Какая красивая, — прошептал, оглаживая ягодицы сквозь тонкие колготки. — Я весь день думал, как сниму с тебя это.

Она уперлась ладонями в дверь, выгнулась, подалась назад.

— Снимай быстрее.

Он стянул колготки вместе с трусами — рывком, неаккуратно, она услышала, как треснула ткань, и это было возбуждающе до одури.

— Порвал?

— Куплю новые.

— Десять пар купишь.

— Все куплю.

Он вошел сразу. Без предупреждения, без раскачки — глубоко, сильно, так, что она вскрикнула и прикусила костяшки пальцев, чтобы заглушить звук. Темнота коридора за дверью, гул проектора, запах мела и пыли. И он — сзади, внутри, горячий, живой, ее.

— Тихо, — шепнул он ей в ухо. — Нас услышат.

— Не могу.

— Можешь.

Он замедлил темп. Вошел до конца и замер, давая привыкнуть, давая почувствовать каждым миллиметром, как плотно он внутри. Она застонала сквозь зубы. Он двинулся — медленно, почти мучительно. Вышел почти полностью и снова вошел, так же глубоко, так же плотно.

— Леша…

— Что?

— Еще.

— Что еще?

— Быстрее.

— Попроси.

— Пожалуйста.

Он ускорился. Ритм сбился, стал жестче, почти грубым. Она вжималась в дверь лицом, мычала, кусала пальцы, и сквозь этот белый шум слышала только его дыхание и хлюпающий звук их тел.

— Кончай, — приказал он. — Давай, я хочу чувствовать.

Она не могла. Слишком близко, слишком остро, но что-то мешало — страх, что кто-то войдет, стыд, что они здесь, в аудитории, где она читает лекции про стратификацию. Он понял раньше, чем она успела подумать. Одной рукой зажал ей рот, другой нашарил клитор.

— Давай, — прошептал прямо в ухо. — Я держу. Никто не войдет. Я здесь. Кончай для меня.

Она кончила.

Крика не было — только мычание в его ладонь и судорога, которая скрутила все тело, выгнула дугой, заставила вцепиться ногтями в дверь. Он кончил следом — дернувшись несколько раз, уткнувшись лбом в ее затылок, тяжело дыша.

Они стояли так долго. Потом он вытащил, развернул ее к себе, обнял, прижал.

— Тише, — шептал он, гладя по спине. — Все хорошо. Я здесь.

Она плакала. Молча, беззвучно, уткнувшись ему в грудь.

— Почему? — спросила она. — Почему я плачу?

— Потому что давно не была счастлива.

Она подняла на него глаза. Красные, мокрые, с размазанной тушью.

— Ты так думаешь?

— Я знаю.

Он поцеловал ее в лоб, в нос, в губы — соленые, дрожащие.

— Приведи себя в порядок, — сказал он. — Я пока выключу проектор.

Она кивнула. Отошла к окну, достала зеркальце. В отражении был кошмар — потекшая тушь, спутанные волосы, припухший рот. И глаза — счастливые. Несмотря ни на что. Она достала салфетки, стерла разводы, причесалась пальцами. Поправила юбку — колготки были порваны в районе бедра, но из-под юбки не видно.

Он подошел сзади, обнял, поцеловал в макушку.

— Красивая.

— Страшная.

— Моя.

Она повернулась в его руках, заглянула в лицо.

— Что мы делаем, Леш?

— Живем.

— Это так просто?

— А должно быть сложно?

— Должно. Потому что если это просто — значит, это ненастоящее.

Он покачал головой.

— Ты привыкла все усложнять. Я знаю. Я читал твой блог.

— Опять ты со своим блогом.

— Это не шутка. — Он взял ее лицо в ладони. — Ты писала: «Счастье пугает меня больше, чем боль. Потому что боль понятна, а счастье — это всегда риск потерять». Помнишь?

Она помнила. Три года назад, в три часа ночи, когда муж ушел, а она не могла уснуть.

— Это не про нас, — сказала она.

— Про нас. Про все. Я не обещаю, что не сделаю больно. Я не знаю будущего. Но сейчас — ты здесь, я здесь. Этого достаточно.

— Достаточно?

— Да. А если нет — уходи. Я не держу.

Она смотрела на него. Молодого, глупого, невозможного.

— Я не уйду, — сказала она.

— Тогда хватит плакать. Пойдем, я провожу тебя до кафедры.

— А если увидят?

— Увидят, что преподаватель идет по коридору со студентом. Это не запрещено.

Она усмехнулась.

— Ты жуткий циник.

— Я реалист.

Он взял ее за руку — просто, открыто. Она выдернула.

— Не здесь.

— Ладно. — Он не обиделся. — Тогда просто рядом.

Они вышли в коридор. Проектор был выключен, свет погашен. Аудитория 415 осталась за спиной — с запахом секса, пота и счастья.

Вечером он пришел к ней.

Принес вино, которое она любила, и те самые колготки — десять пар, в пакете из магазина.

— Ты серьезно? — Она смотрела на пакет и не верила.

— Я обещал.

— Это была шутка.

— А я не шутил.

Она засмеялась. Впервые за долгое время — легко, свободно, взахлеб. Он смотрел на нее и улыбался.

— Ты красивая, когда смеешься.

— Ты уже говорил.

— Повторю еще.

Они ужинали на кухне, пили вино, болтали ни о чем. Он рассказывал про армию, куда не попал из-за плоскостопия, про мать, которая живет в другом городе и думает, что он отличник и девственник, про друзей, которые не знают, где он пропадает по вечерам.

Она слушала и думала: какой же он еще ребенок. И какой взрослый одновременно.

— Ты не жалеешь? — спросила она, когда вино кончилось.

— О чем?

— Что связался со мной.

Он встал, подошел, сел на корточки, как тогда, в первое воскресенье.

— Слушай. Если ты еще раз спросишь, жалею ли я — я обижусь. Поняла?

— Поняла.

— Я люблю тебя. Это не жалость, не влюбленность, не блажь. Это просто есть. Как рука или нога. Я не могу это отрезать.

Она молчала.

— Иди ко мне, — сказал он.

Она сползла со стула на пол, прямо к нему в руки. Он обнял, прижал, укачал.

— Дурак, — прошептала она ему в шею.

— Твой дурак.

— Надолго ли?

— Навсегда.

Она знала, что это неправда. Что «навсегда» не бывает. Что он молодой, что встретит кого-то ровесницу, что устанет от ее морщин и седины. Но сейчас, в темноте кухни, в его руках, ей было все равно.

Она поцеловала его. А потом они снова занимались любовью. Медленно, долго, почти грустно. На полу, на кухне, при свете уличных фонарей. И когда она кончила — в этот раз без крика, просто выдохнув ему в губы, — она поняла: пропала окончательно.