Глава 4. После звонка

Октябрь вполз в город мокрыми листьями и низким небом.

Две недели с той ночи в аудитории пролетели как один день — или как вечность, смотря с какой стороны считать. Она перестала смотреть на календарь. Перестала считать дни до его выпуска, до сессии, до того момента, когда все это неизбежно рухнет.

Она просто жила.

Утром — лекции. Днем — он где-то в толпе студентов, наглый, с дерзкой улыбкой, которая никому ничего не объясняла. Вечером — его ключ в замке, его куртка на вешалке, его руки на ее талии.

Они нигде не появлялись вместе. Не ходили в кино, в кафе, к друзьям. Их миром были ее квартира, его общага, пустые аудитории и темные углы университетских коридоров.

И это было достаточно.

Или она себя уговаривала.

В тот вторник она задержалась на кафедре дольше обычного.

Писала заключение к статье, которую обещала сдать еще в пятницу, но никак не могла сосредоточиться — мысли разбегались, текст рассыпался, пальцы зависали над клавиатурой.

В девять вечера, когда за окном уже давно было черно, в дверь постучали.

Она подняла голову.

Стук повторился — тихий, но настойчивый.

— Войдите.

Дверь открылась. На пороге стоял Ковалев. В мокрой куртке, с каплями дождя на ресницах, с лицом, на котором было написано что-то, отчего у нее внутри похолодело.

— Ты чего? — спросила она. — Мы же договаривались не пересекаться здесь после шести.

Он молчал. Стоял и смотрел на нее так, будто видел впервые.

— Леша?

— Я сегодня нашел, — сказал он.

Голос чужой, севший. Она не сразу поняла, о чем он.

— Что нашел?

— Переписку. Твою. С ним.

Тишина повисла в кабинете тяжелая, как мокрое одеяло.

— С кем? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— С мужем. С бывшим. С которым ты развелась два года назад и больше не общаешься. Так ты мне сказала.

Она встала. Ноги не слушались, пришлось опереться о стол.

— Откуда ты взял мою переписку?

— Ты оставила открытой почту на планшете. Я не специально. Оно само вылезло, когда я хотел фильм включить. А там уведомление. И я нажал.

— Ты читал мою личную переписку?

— Да. — Он не отвел взгляд. — Прочитал. Все. От первой строчки до последней.

Она молчала. В голове билась только одна мысль: что именно он видел.

— Вы переписываетесь месяц, — сказал он. — Он пишет, что скучает. Что ошибся. Что та, из банка, оказалась не тем. Что хочет вернуться. А ты отвечаешь. Не посылаешь. Не блокируешь. Отвечаешь.

— Это ничего не значит.

— Правда? — Он шагнул в кабинет, закрыл за собой дверь. — А эти? — Он достал телефон, ткнул в экран. — «Я тоже скучаю иногда». Это тоже ничего не значит? «Мне не хватает наших разговоров». Это ничего?

— Леша, это просто вежливость. Мы прожили семь лет. Нельзя взять и вырезать человека из жизни.

— А меня можно? — спросил он тихо. — Меня можно вырезать?

Она смотрела на него и видела, как дрожит его нижняя губа. Совсем чуть-чуть, почти незаметно. Но она видела.

— Ты — другое дело.

— Какое? Я — студент, которого ты трахаешь в пустых аудиториях? Я — мальчик на две недели, пока бывший муж не очухался?

— Не смей так говорить.

— А как мне говорить? — Он повысил голос впервые за все время. — Ты мне любви не обещала, я помню. Ты сразу сказала: только секс, ничего личного. Но ты забыла сказать, что у тебя есть запасной вариант.

— Нет никакого запасного варианта!

— А кто он тогда? — Он ткнул пальцем в телефон. — Кто этот человек, с которым ты переписываешься ночами, пока я сплю рядом?

Она открыла рот и закрыла. Потому что ответа не было.

Она действительно переписывалась с Игорем. Действительно отвечала на его сообщения. Действительно ловила себя на том, что иногда — редко, краем сознания — думает: а вдруг? Вдруг можно вернуть? Вдруг получится?

Это было как старая рана, которая не болит, но иногда чешется. Рефлекс. Привычка. Глупость.

Но как объяснить это ему — мальчишке, который смотрел на нее так, будто она вынула из него сердце и растоптала?

— Леша, сядь.

— Не хочу.

— Сядь, пожалуйста.

Он сел. На стул у двери, на самый край, готовый вскочить в любую секунду.

Она обошла стол, присела на корточки перед ним, взяла его руки. Они были холодные и мокрые — от дождя или от пота, она не поняла.

— Слушай меня, — сказала она. — Медленно и внимательно. Я не люблю Игоря. Я разлюбила его задолго до развода. Мы жили как соседи последние два года. Когда он ушел, я плакала не от боли, а от обиды. От того, что меня променяли на другую. От того, что я осталась одна. Но не от любви.

Он молчал.

— Переписка, которая тебя так задела — это просто… я не знаю… привычка. Он пишет — я отвечаю. Не потому что хочу его вернуть. А потому что мне его жалко. И потому что семь лет просто так не стираются. Но это не любовь.

— А что любовь? — спросил он, не поднимая глаз.

— Ты.

Он дернулся, как от удара.

— Не надо.

— Что не надо?

— Не надо врать, чтобы меня успокоить. Я не ребенок.

— Я не вру.

— Ты сказала: только секс. Ты сама поставила условия. Я согласился. Я знал, на что иду. Но я не знал, что там, за этим сексом, есть кто-то еще. Пусть даже призрак. Пусть даже бывший. Он есть.

— Его нет.

— Его переписка есть.

Она замолчала. Потому что он был прав. Формально — абсолютно прав.

— Что мне сделать, чтобы ты поверил? — спросила она.

— Не знаю.

— Заблокировать его?

— Это ничего не докажет.

— При тебе написать, чтобы больше не писал?

— Он напишет с другого номера.

— Леша…

— Я не знаю! — Он вырвал руки, вскочил. — Я не знаю, что мне делать! Я люблю тебя так, что дышать больно. Я прихожу к тебе каждую ночь и ухожу утром, и весь день считаю часы до вечера. Я на лекциях смотрю на твои губы и вспоминаю, как они пахнут. Я схожу с ума. А ты… ты просто трахаешься со мной, пока ждешь, что он вернется.

Она встала, подошла вплотную.

— Посмотри на меня.

Он не смотрел.

— Леша, посмотри на меня.

Он поднял глаза. В них стояли слезы. Она никогда не видела, чтобы мужчины плакали вот так — беззвучно, не моргая, просто влага собиралась в уголках и стекала по щекам.

— Я не жду его, — сказала она. — Я жду тебя. Каждый вечер. Каждую ночь. Я прихожу в четыреста пятнадцатую и надеюсь, что ты там. Я покупаю твой любимый кофе и твои дурацкие бутерброды с ветчиной. Я перестала красить волосы, потому что тебе нравится седина у висков. Я…

Она запнулась.

— Я люблю тебя, — сказала она.

Слова повисли в воздухе — тяжелые, неподъемные, невозможные.

Он смотрел на нее, и слезы текли уже открыто.

— Не надо, — прошептал он. — Не надо врать.

— Я не вру.

— Ты не можешь меня любить.

— Почему?

— Потому что я никто. Потому что мне двадцать один. Потому что у меня даже денег нет на нормальный ужин. Потому что я студент, которого ты трахаешь втихаря, чтобы никто не узнал.

— Ты — все, что у меня есть, — сказала она.

Он замер.

— Слышишь? — Она взяла его лицо в ладони, заставила смотреть в глаза. — Ты — все, что у меня есть. Не Игорь. Не работа. Не диссертации. Ты. Потому что только с тобой я чувствую себя живой.

Он стоял, не дыша.

— Скажи это еще раз, — попросил он.

— Я люблю тебя.

— Еще.

— Люблю.

— Еще.

— Люблю, люблю, люблю, дурак ты несносный, люблю.

Он поцеловал ее.

Грубо, жадно, с прикусом, с соленым вкусом слез на губах. Прижал к стене так, что она ударилась затылком и не заметила. Руки везде — на спине, на груди, под юбкой.

— Я тоже, — выдохнул он ей в рот. — Я тоже тебя. С ума сойти, как.

— Я знаю.

— Если ты с ним…

— Никогда.

— Если ты уйдешь…

— Никуда.

Он рванул на ней блузку. Пуговицы брызнули в разные стороны, покатились по полу. Она засмеялась сквозь слезы.

— Новая была.

— Куплю сто.

— Ты же бедный студент.

— На последние куплю.

Он стянул лифчик, впился ртом в сосок. Она застонала, запрокинув голову.

— Здесь нельзя, — прошептала она.

— Наплевать.

— Кафедра.

— Наплевать.

— Увидят.

— Не увидят.

Он подхватил ее, усадил на стол. Бумаги полетели на пол, монитор качнулся. Она раздвинула ноги, притянула его к себе.

— Быстро, — попросила она. — Пожалуйста, быстро.

Он расстегнул джинсы, вошел одним движением. Она закричала — в голос, не сдерживаясь.

— Тише, — выдохнул он. — Услышат.

— А мне все равно.

Он двигался жестко, почти зло. Каждый толчок — в самую глубину, до искр из глаз. Она вцепилась в его плечи, царапала спину, кусала губы, чтобы не орать.

— Чья ты? — спросил он, глядя в глаза.

— Твоя.

— Чей я?

— Мой.

— Никому не отдам.

— Не надо.

— Скажи это.

— Ты мой. Только мой.

Он кончил первым — дернулся, замер, выдохнул ей в шею. Она догоняла сама, насаживаясь на него, сжимая мышцами, пока не накрыло — горячей волной, судорогой, криком, который она все-таки не сдержала.

Они стояли, обнявшись, тяжело дыша.

Бумаги под ногами, разбитая кружка где-то в углу, пуговицы по всему полу.

— Охренеть, — сказала она наконец.

— Согласен.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Наглый.

— Твой.

Она усмехнулась.

— Прибери здесь. А я пойду в туалет — приведу себя в порядок.

— Иди.

Она слезла со стола, подобрала разорванную блузку, прикрылась.

— Ты порвал мою любимую.

— Куплю новую. Завтра.

— Помнишь, ты говорил, что стипендия только десятого?

— Найду деньги.

Она покачала головой, вышла.

В туалете она долго смотрела на себя в зеркало. Растрепанная, счастливая, с размазанной тушью и опухшими губами. На шее — свежий засос, который не спрячешь никаким воротником.

— Дура, — сказала она себе. — Старая дура.

И улыбнулась.

Когда она вернулась, он сидел на полу и собирал пуговицы.

— Ты серьезно?

— Это память. — Он поднял на нее глаза. — О сегодняшнем дне.

— Ты ненормальный.

— Твой ненормальный.

Она присела рядом, обняла его со спины, прижалась щекой к плечу.

— Леш.

— М?

— Прости меня за ту переписку. Я дура.

— Дура.

— Но я правда не хочу его.

— Я знаю. Уже знаю.

— Откуда?

— Ты сказала, что любишь. А ты не врешь. Я знаю, как ты врешь. У тебя ухо дергается.

Она рассмеялась.

— У меня не дергается ухо.

— Дергается. Я заметил еще на первой лекции. Когда отвечала на вопросы, которые бесили.

— Наглый студент.

— Твой наглый студент.

Они сидели на полу разгромленной кафедры, в темноте, обнявшись, и молчали.

— Что мы будем делать? — спросила она наконец.

— Жить.

— Это сложно.

— Я справлюсь.

— Я не про тебя. Я про нас. Про то, что скрываться. Про то, что будет, когда узнают.

— А обязательно думать об этом сейчас?

— А когда?

— Когда-нибудь потом. Когда кончится этот семестр. Когда я выпущусь. Когда-нибудь. Не сегодня.

Она вздохнула.

— Ты прав. Не сегодня.

Он повернулся, поцеловал ее в лоб.

— Пойдем домой. Я устал.

— Я тоже.

Он помог ей встать, подал пальто.

— Пуговицы забыл, — сказала она, глядя на горстку в его руке.

— Я забрал. Все двенадцать.

— Зачем?

— Буду пересчитывать, когда скучаю.

— Дурак.

— Твой дурак.

Они вышли в коридор, погасили свет.

Ночной университет гудел тишиной, пах пылью и старыми книгами. Где-то далеко хлопнула дверь — охранник делал обход.

Он взял ее за руку. В этот раз она не выдернула

— Если увидят, — сказала она.

— Не увидят.

— А если?

— Скажем, что я провожаю преподавателя. Потому что темно и страшно.

— Страшно?

— Мне с тобой не страшно.

Она сжала его пальцы.

— Мне с тобой тоже.

Они вышли на улицу. Дождь кончился, небо очистилось, и где-то в разрывах туч висела луна — круглая, наглая, желтая.

— Смотри, — сказал он. — Луна.

— Вижу.

— Красиво.

— Ты красивее.

Он засмеялся.

— Это моя фраза.

— Я украла.

— Воровка.

— Твоя воровка.

Они шли по пустому двору к метро, и ветер трепал ее волосы, и он то и дело поправлял их, убирал с лица, касался щеки.

— Марин, — сказал он вдруг.

— Что?

— Я тебя правда очень люблю.

Она остановилась, повернулась к нему.

— Я знаю, Леша. Я тоже.

— До конца?

— Чего?

— Жизни.

Она посмотрела на него — молодого, красивого, с этим дурацким шрамом над бровью, с глазами, в которых отражалась луна.

— Не знаю, — сказала она честно. — Я не умею обещать навсегда. Я не умею вообще ничего. Но сейчас — да. Сейчас — до конца.

Он кивнул.

— Мне достаточно.

И они пошли дальше.

Домой. Вместе.

Ночью она проснулась от того, что он плакал во сне.

Лежал на спине, сжимая зубы, и слезы текли из-под закрытых век. Она приподнялась на локте, посмотрела.

— Леша, — позвала шепотом. — Леш, проснись.

Он дернулся, открыл глаза. Смотрел на нее непонимающе.

— Ты плакал, — сказала она.

— Нет.

— Плакал. Приснилось что-то?

— Да. — Он отвернулся, утерся ладонью. — Приснилось, что ты ушла.

— Глупый.

— Знаю.

Она придвинулась, обняла со спины, прижалась грудью к его спине.

— Я здесь. Я никуда не ушла.

— Во сне ты ушла к нему.

— К Игорю?

— Ага.

— Не уйду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он повернулся к ней, уткнулся лицом в грудь, обхватил руками, прижался так сильно, что стало больно.

— Я боюсь, — прошептал он. — Каждый день боюсь, что это кончится.

— Не кончится.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. Но пока мы вместе — не кончится.

Он молчал.

— Спи, — сказала она. — Я рядом.

Он уснул.

А она лежала и смотрела в потолок, и думала о том, что теперь у нее есть не только любовник, не только студент, не только мальчик для секса.

У нее есть человек, который боится ее потерять.

И это страшнее всего.