Глава 5. В машине

Ноябрь ударил внезапно — ледяным ветром, мокрым снегом, вечными пробками.

Они виделись реже. У нее началась сессия у заочников, он сдавал курсовые по другим предметам. Вечера превратились в урывки — час здесь, два там, украденные у сна и работы.

Она научилась засыпать в одиночестве и просыпаться от мысли, что его нет рядом. Он научился писать сообщения одной рукой, пока преподаватель бубнит про Канта, и прятать улыбку, когда приходит ответ.

Они оба научились врать.

Друзьям — что все хорошо. Коллегам — что ничего не происходит. Себе — что это ненадолго, что скоро все изменится, что они справятся.

Никто не верил.

В ту пятницу у нее было окно между парами — три часа, которые можно провести в преподавательской с чаем и дурацкими отчетами, или…

Телефон завибрировал.

«Ты где?»

«В универе. Окно до четырех».

«Я тоже. У меня пара в двести пятой, но я свалил. Заболел внезапно».

«Куда?»

«Неважно. Ты можешь выйти?»

Она посмотрела в окно. Там лило как из ведра, ветер гнул деревья, зонты прохожих выворачивало наизнанку.

«На улице потоп».

«У меня машина».

«Откуда?»

«У друга взял. Выходи».

Она усмехнулась. Надела пальто, замоталась шарфом, взяла зонт.

У выхода ее ждал старенький «Логан» — серый, помятый, с облезлой краской на капоте. Он сидел за рулем, подавшись вперед, и высматривал ее в толпе студентов.

Она села. В салоне пахло бензином, табаком и им — тем особенным запахом, который она уже научилась различать с закрытыми глазами.

— Привет, — сказал он.

— Привет. Чья машина?

— Димки с параллельного. Он должен был на паре сидеть, но я сказал, что мне срочно надо.

— Соврал?

— Для благородной цели.

Она засмеялась.

— Куда поедем?

— Не знаю. Просто поедем.

Он вырулил со стоянки, влился в поток. Дворники ходили по стеклу с противным скрипом, в салоне было тепло и тесно, на заднем сиденье валялись какие-то тряпки и пустые бутылки.

— Красота, — сказала она.

— Не ной. Это временно.

— Я не ною.

Он свернул во дворы, проехал мимо гаражей, остановился у забора какого-то заброшенного завода.

— Здесь?

— Здесь никого.

Он заглушил двигатель. Повернулся к ней.

— Соскучилась?

— Дурак.

— Дурак, но соскучилась?

— Да.

Он потянулся к ней, поцеловал. Медленно, смакуя, будто пробовал на вкус впервые.

— Я каждую ночь о тебе думаю, — прошептал он ей в губы. — Представляю, как ты лежишь голая, и руки тянутся к телефону, чтобы написать.

— А ты не пишешь.

— Боюсь разбудить.

— А если не сплю?

— Тогда думаю, что ты с кем-то.

— С кем?

— Не знаю. С ним.

Она отстранилась, заглянула в глаза.

— Леша, мы же это проходили. Нет никакого него.

— Знаю. Но думаю.

— Перестань.

— Не могу.

Она вздохнула. Провела пальцем по его скуле, по шраму над бровью, по губам.

— Я здесь. С тобой. В этой дурацкой машине, под дождем. Если бы я хотела быть с ним — я была бы с ним.

— А если он позовет?

— Не позовет.

— А если?

— Леша.

— Молчу.

Он замолчал, но в глазах осталось — темное, липкое, неуверенное.

Она решила действовать иначе.

Расстегнула пальто. Скинула его на заднее сиденье. Потянулась к нему, села сверху, прямо на водительское кресло, обхватив ногами.

— Ты чего? — спросил он.

— Заткнись.

Поцеловала. Сама. Глубоко, с языком, с прикусом.

— Хочу тебя, — выдохнула. — Здесь. Сейчас.

— Марин, тут тесно.

— Тем интереснее.

Она расстегнула его джинсы. Он был уже твердый — она чувствовала через ткань, когда садилась.

— Быстро, — шепнула она. — Пока никто не пришел.

— С ума сошла?

— Давно.

Он подхватил ее под ягодицы, приподнял, помог насадиться.

Она застонала — громко, не сдерживаясь. В машине было душно, стекла запотели, снаружи лил дождь, и мир сузился до размеров этого салона — до его рук на ее бедрах, до ритма, до дыхания.

— Тихо, — прошептал он. — Стекла не видно, но слышно.

— А мне все равно.

Она двигалась сама — быстро, жадно, вверх-вниз, впуская его в себя так глубоко, как только могла. Он помогал, придерживая за талию, направляя, ускоряя.

— Ты моя, — выдохнул он.

— Твоя.

— Никому не отдам.

— Не надо.

— Кончи для меня.

Она кончила — с криком, вцепившись ему в плечи, выгибаясь, сжимая его внутри себя так, что он зарычал и кончил следом, дернувшись несколько раз, уткнувшись лицом в ее грудь.

Они сидели, тяжело дыша, мокрые от пота, переплетенные.

— Охренеть, — сказала она.

— Согласен.

— Каждый раз как первый.

— Угу.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Она откинула голову, закрыла глаза.

В машине было жарко, пахло сексом, дождь барабанил по крыше.

— Леш.

— М?

— А что мы делаем.

— В каком смысле?

— В прямом. Что мы делаем? Я — преподаватель, ты — студент. Мы трахаемся в машинах, в аудиториях, у меня дома. А дальше что?

Он молчал.

— Я серьезно, — сказала она. — Сессия скоро. Потом каникулы. Потом новый семестр. И так — пока ты не выпустишься. А дальше?

— Дальше будем жить.

— Где? Как? Ты уедешь, найдешь работу, встретишь кого-то…

— Замолчи.

— Леша…

— Замолчи, пожалуйста.

Он обнял ее крепче, прижал к себе.

— Я не знаю, что буду дальше. Я знаю только, что сейчас ты здесь, я здесь, и я люблю тебя. Этого достаточно.

— Надолго?

— Навсегда. — Он усмехнулся. — Хотя бы на эту минуту. На этот час. Пока не кончится дождь.

Она посмотрела в окно. Дождь лил как из ведра.

— Дождь сильный, — сказала она.

— Значит, у нас много времени.

— Наглый.

— Твой.

Она поцеловала его.

Они просидели в машине до вечера.

Говорили ни о чем, слушали музыку по радио, ели припасенные им бутерброды. Он рассказывал про детство, про то, как рос без отца, как мать работала на двух работах, как он поступил в политех, но бросил, потому что понял — не его.

— А почему на социологию перевелся? — спросила она.

— Из-за тебя.

— Врешь.

— Честно. Я твою статью случайно нашел, когда курсовую писал по экономике. Про социальное неравенство. И залип. Решил — хочу у этого человека учиться.

— И перевелся?

— Да. Год убил на подготовку, документы, переводы. Но пришел.

Она смотрела на него и не верила.

— Ты серьезно? Из-за статьи?

— Из-за статьи. И из-за фото на сайте кафедры, если честно. Ты там в очках и с очень серьезным лицом. Я подумал: эта женщина знает что-то, чего не знаю я.

Она засмеялась.

— Идиот.

— Идиот, но твой.

— А если бы я оказалась стервой?

— Ты и есть стерва. — Он поцеловал ее в нос. — Но я люблю.

— За что?

— За все. За то, как морщишь лоб, когда злишься. За то, как пахнешь. За то, что ночью прижимаешься во сне и бормочешь что-то. За то, что со мной.

Она молчала. Смотрела на его профиль в свете уличных фонарей, которые уже зажглись.

— Я тоже тебя люблю, — сказала она. — За все. И даже за то, что ты невыносимый.

— Я знаю

— Наглый.

— Твой.

Дождь кончился. На стеклах остались только капли, в которых отражались огни.

— Надо ехать, — сказала она. — У меня завтра две пары, готовиться надо.

— Отвезу.

Он завел машину. Мотор зачихал, но завелся.

— Развалюха, — сказала она.

— Зато своя. Вернее, Димкина.

— Спасибо Димке.

— Скажу.

Они выехали со двора, влились в вечерний поток. Она смотрела в окно на мокрые улицы, на людей с зонтами, на витрины магазинов.

— Леш, — сказала вдруг.

— М?

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— Обо мне. О том, что связался. Что приходится прятаться. Что я старая.

— Марин.

— Что?

— Заткнись.

Она усмехнулась.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Если ты еще раз спросишь, жалею ли я — я выйду из машины и пойду пешком.

— Врешь, не выйдешь.

— Выйду. И будешь потом бежать за мной по лужам.

— Романтик.

— Реалист.

Он остановился у ее подъезда. Повернулся к ней.

— Слушай. И запомни. Я никогда не жалел ни об одном дне с тобой. Ни об одной секунде. Ты — лучшее, что со мной было. Поняла?

— Поняла.

— Тогда иди. И выспись. А завтра вечером я приду.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она вышла из машины, захлопнула дверь. Он опустил стекло.

— Марин!

— Что?

— Я тебя люблю.

Она улыбнулась.

— Я знаю.

И пошла к подъезду, чувствуя его взгляд спиной.

Ночью ей опять не спалось.

Она лежала, глядя в потолок, и думала о том, что будет через год, через два, через пять. Он закончит университет, уедет, найдет кого-то моложе, красивее, без морщин и седины.

А она останется здесь. С кошкой. С воспоминаниями. С этой дурацкой любовью, от которой нет лекарства.

Телефон завибрировал.

«Не спишь?»

«Нет».

«Я тоже. Думаю о тебе».

«О чем именно?»

«О сегодняшнем. В машине. Как ты на мне».

У нее перехватило дыхание.

«Леша, не надо. Я уже успокоилась».

«А я нет. У меня до сих пор стоит, как вспомню».

«Иди в душ».

«Не помогает. Поможешь?»

«Как?»

«Пришли фото».

«С ума сошел?»

«Сошел. Давно. Пришли».

Она смотрела на экран и не верила, что делает это.

Встала, подошла к зеркалу. Сняла футболку. Посмотрела на себя — грудь уже не та, живот уже не тот, на бедрах растяжки.

Он любит это. Он сказал однажды: «Ты настоящая. Не пластмассовая, как эти инстаграмные куклы».

Она сделала фото. В полный рост, при свете ночника. Отправила.

Ответ пришел через минуту.

«Господи, какая же ты красивая».

«Врешь».

«Не вру. Я сейчас лопну».

«Иди в душ»

«Уже иду. С твоим фото перед глазами».

Она улыбнулась в темноту.

«Спокойной ночи, Леша».

«Спокойной ночи, любимая».

Она уснула с телефоном в руке.

Утром ее разбудил звонок.

— Марина Андреевна? — Голос лаборантки. — Вы сегодня на пару опоздаете? Там группа собралась уже.

Она подскочила. Семь пятьдесят три. Первая пара в восемь тридцать.

— Буду, — сказала она. — Через час.

— Хорошо, я скажу.

Она вскочила, побежала в душ.

Вода лилась по телу, а она думала о нем. О его сообщении. О его голосе. О его руках.

Это никогда не кончится, поняла она. Это будет всегда. Даже когда он уйдет. Даже когда все закончится. Это останется в ней навсегда.

И, странное дело, эта мысль не пугала.

Она улыбнулась своему отражению в запотевшем зеркале.

— Дура, — сказала она. — Старая дура.

И пошла на работу.