Глава 6. Понедельник

Понедельник начался с того, что она порвала колготки.

Только вышла из подъезда — зацепилась за торчащий гвоздь в скамейке, и по ноге от бедра до щиколотки побежала длинная стрелка. Марина выругалась сквозь зубы, посмотрела на часы — возвращаться было некогда. Придется весь день ходить с этой катастрофой, молясь, чтобы юбка не задралась выше положенного.

Вторым знаком было сообщение от завкафедрой, которое пришло, когда она уже входила в университет:

«Загляните ко мне до первой пары. Срочно».

Срочно у Нины Павловны означало одно из двух: либо грант накрылся, либо кто-то настучал. Третьего не дано.

Марина сунула телефон в сумку и пошла на кафедру.

Нина Павловна сидела за столом с таким видом, будто только что проглотила лимон вместе с кожурой.

— Присаживайтесь, Марина Андреевна.

Она села. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я вас надолго не задержу. — Завкафедрой поправила очки, заглянула в какие-то бумаги. — Тут поступила интересная информация. Один из студентов написал анонимное письмо в деканат.

— О чем?

— О вас. И о студенте Ковалеве с второго курса.

Внутри все оборвалось. Марина заставила себя дышать ровно.

— Что именно написали?

— Что между вами существуют отношения, выходящие за рамки преподаватель-студент. — Нина Павловна сняла очки, посмотрела внимательно. — Это правда?

— Нет.

Слово вылетело само. Легко. Почти профессионально.

— Марина Андреевна, я вас знаю десять лет. Вы никогда не врете. Смотрите мне в глаза и скажите еще раз.

Она посмотрела.

— Это неправда.

Нина Павловна вздохнула.

— Хорошо. Я передам в деканат, что это ложь. Но имейте в виду — если что-то есть, лучше сказать сейчас. Пока не поздно.

— Нечего говорить.

— Тогда идите. У вас пара через двадцать минут.

Марина встала. У двери обернулась.

— Нина Павловна… Спасибо.

— Идите уже.

Она вышла в коридор и прислонилась к стене. Ноги не держали. Кто-то написал. Кто-то видел. Кто-то донес. В голове пронеслась тысяча лиц — студенты, коллеги, лаборантки. Кто? Когда? Где их могли засечь? Она достала телефон, нашла его номер. Написала:

«Не пиши мне сегодня. Совсем. Дела».

Ответ пришел мгновенно:

«Что случилось?»

«Потом. Просто не пиши».

«Марин?»

Она выключила звук и пошла на пару.

Лекция тянулась бесконечно. Она говорила, а сама смотрела на ряды, выискивая его лицо. Его не было. Не пришел. Послушался. Или обиделся. Или тоже узнал и решил не рисковать. К концу пары она так накрутила себя, что руки дрожали, когда собирала бумаги. После звонка к ней подошла девушка с первого ряда — отличница, староста, вечно с блокнотом и ручкой.

— Марина Андреевна, можно вопрос?

— Да.

— Вы в порядке? Вы сегодня какая-то… — Она замялась. — Бледная.

— Все хорошо. Недосып.

— А… — Девушка оглянулась, понизила голос. — А правда, что Ковалева отчисляют?

Марина замерла.

— Что?

— Ну, говорят, он завалил экзамен по философии и его не допустят к сессии. Но это слухи, конечно.

— Я ничего не знаю. Иди, Лариса, звонок уже был.

Девушка ушла. А она стояла посреди пустеющей аудитории и не могла пошевелиться. Его отчисляют? Из-за нее? Из-за того, что кто-то написал?

В четыре часа, когда коридоры опустели, она не выдержала. Набрала его номер.

— Алло? — Голос спокойный, будто ничего не случилось.

— Ты где?

— В общаге. Лежу.

— Тебя отчисляют?

Пауза.

— Откуда ты знаешь?

— Слухи ходят. Это правда?

— Не знаю. Вызвали к декану в пятницу. Сказали, что есть информация о моем… неподобающем поведении. Якобы я нарушаю дисциплину, пропускаю пары, веду себя вызывающе.

— Из-за меня?

— Не только. У меня и правда прогулы есть. Три штуки за месяц.

— Леша…

— Не парься. Разберусь.

— Ты поэтому сегодня не пришел?

— Ты сама сказала не писать.

— Я сказала не писать, а не на лекции не ходить!

— Марин. — Он вздохнул. — Я не хочу, чтобы нас видели вместе. Особенно сейчас.

— А если отчислят?

— Не отчислят.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. У меня хвост один, я его закрою. А прогулы — штрафные работы, и все.

— Леша…

— Что?

— Я боюсь.

— Я тоже. Но это не повод расклеиваться. Ты как?

— Плохо.

— Приехать?

— Не надо. Следят, наверное.

— Тогда просто говори со мной. По телефону.

Она села на подоконник в пустом коридоре, прижалась лбом к холодному стеклу.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

— И мне страшно.

— Знаю.

— И я не знаю, что делать.

— А ничего не надо делать. Просто жить дальше.

— А если нас раскроют?

— Значит, будем решать проблемы по мере поступления.

— Ты такой спокойный.

— Я не спокойный. Я просто научился не паниковать, когда паниковать бесполезно.

Она молчала.

— Марин?

— Да.

— Ты самая лучшая. Помни это.

— Помню.

— Иди домой. Выспись. Завтра будет новый день.

— А ты?

— А я лягу и буду думать о тебе.

— Хорошо.

— Пока.

— Пока.

Она отключилась и еще долго сидела на подоконнике, глядя, как за окном зажигаются огни.

Дома было пусто и холодно.

Матильда встретила у двери, потерлась о ноги, требуя еды. Марина насыпала корма, налила себе чай, села на кухне. Телефон молчал. Она не писала первой — боялась, что это опасно. Он не писал — слушался. К десяти вечера она выключила звук и легла.

Сон не шел.

Она ворочалась, сбивала простынь, считала овец, вспоминала его руки, его голос, его дыхание во сне. В двенадцать ночи в дверь тихо постучали. Она замерла. Стук повторился — три коротких, пауза, еще два. Их условный знак. Она вскочила, побежала открывать. Он стоял на пороге — в той же куртке, с мокрыми от снега волосами, с сумкой через плечо.

— Ты с ума сошел? — выдохнула она. — Если увидят…

— Не увидят. Я через дворы, задами.

— Леша…

Он вошел, закрыл дверь, прижал ее к стене.

— Я не мог без тебя, — прошептал он. — Весь день с ума сходил.

— Я тоже.

— Думал, лопну.

— Я знаю.

Он целовал ее жадно, торопливо, раздевая на ходу. Куртка упала на пол, сумка следом. Она рвала на нем свитер, он расстегивал ее халат.

— В спальню, — выдохнула она. — Идем в спальню.

— Не дойду.

— Дойдешь.

Она схватила его за руку, потащила за собой.

В спальне горел только ночник — тот самый, с абажуром из ИКЕА. Она упала на кровать, потянула его за собой.

— Я весь день думал, — сказал он, нависая сверху. — Представлял, как войду в тебя.

— И?

— И сейчас сделаю.

Он вошел сразу — без прелюдий, без раскачки. Она вскрикнула, выгнулась, вцепилась в его плечи.

— Тихо, — шепнул он. — Соседи.

— А мне плевать.

— Мне тоже.

Он двигался жестко, почти зло. Каждый толчок — в самую глубину, до искр из глаз. Она кусала губы, мычала, царапала спину.

— Чья ты? — спросил он, глядя в глаза.

— Твоя.

— Никому не отдам.

— Не надо.

— Кончи для меня.

Она кончила — с криком, который не смогла сдержать, вцепившись в него, выгибаясь, сжимая так, что он зарычал и кончил следом.

Они лежали, тяжело дыша, мокрые от пота.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

Он перевернулся на спину, притянул ее к себе, укрыл одеялом.

— Как день прошел? — спросил он.

— Ужасно. Вызывали к завкафедрой. Сказали про письмо.

— Кто написал?

— Не знаю. Анонимно.

— Думаешь, кто-то видел?

— Не знаю. Может, в машине той, у завода. Или в четыреста пятнадцатой.

— Будем аккуратнее.

— Леша…

— Что?

— А если не получится? Если нас раскроют?

— Получится.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. Я не отдам тебя никому. Ни деканату, ни ректору, никому.

Она прижалась щекой к его груди, слушая, как бьется сердце.

— Ты такой молодой, — сказала она. — И такой взрослый.

— Это комплимент?

— Это факт.

— А ты такая старая, — он поцеловал ее в макушку. — И такая красивая.

— Льстец.

— Правда.

Они замолчали. За окном падал снег — первый в этом году, крупный, пушистый.

— Смотри, — сказал он. — Снег.

— Вижу.

— Красиво.

— Ты красивее.

Он засмеялся.

— Опять мои фразы воруешь.

— Твои.

— Воровка.

— Твоя.

Она подняла голову, посмотрела на него.

— Леш, а что мы будем делать, когда все узнают?

— Не знаю. Что-нибудь придумаем.

— А если не придумаем?

— Значит, будем жить как есть. Наперекор всем.

— Ты правда готов к этому?

— Я готов ко всему, лишь бы ты была рядом.

Она поцеловала его. А после они уснули под утро, переплетясь руками и ногами, укрытые одним одеялом, под шум снегопада за окном.

Утром его не было.

Она проснулась от холода и пустоты рядом. На подушке лежала записка, вырванная из тетради: «Ушел рано, чтобы никто не видел. Ты спала — не стал будить. Вечером приду. Люблю. Твой Л.» Она прижала листок к груди.

За окном все было белым-бело. Первый снег укрыл город, спрятал грязь, сделал мир чистым и новым. Матильда прыгнула на кровать, ткнулась носом в руку.

— Что, есть хочешь? — спросила Марина.

Кошка мяукнула.

— Пойдем. Покормлю.

Она встала, накинула халат, пошла на кухню. Телефон завибрировал.

«Проснулась?» — он.

«Да».

«Нашла записку?»

«Нашла».

«Вечером приду. Жди».

«Буду».

Она поставила чайник, насыпала кошке корма, села на подоконник. За окном падал снег. И ей вдруг стало легко. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Потому что он есть. Потому что он придет вечером. Потому что он любит. А остальное — решаемо.