Глава 12

Кирсанов

На улице уже ночь. Я сижу в занюханной клинике, посреди длинного унылого коридора, освещенного моргающими лампочками.

Жесткая лавка подо мной качается от каждого движения, за спиной неприятно цепляет одежду грубая стена. Но мне так похрен, что словами не передать. Задолбался.

Просто сижу, откинувшись на спинку и закрыв глаза, тону в пустоте, которая все сильнее ширится в душе.

Хреновая ситуация, хреновый расклад, все хреново. Как вышло, что все мы оказались втянуты в такое дерьмище? Вопрос риторический, но от этого нелегче.

Таська в местной «ВИП-палате». Тут такой vip, что закачаешься. Комната три на три с зелеными, крашенными стенами и треснутым окном. Зато туалет свой есть! Именно это в первую очередь сообщила главврач, когда мы только приехали и потребовали лучшую палату. Причем пафосно так сообщила, будто унитазы в нашем мире редкость, и лишь избранным доводится увидеть их вживую. Остальные гадят под кустом, по старинке подтирая задницу лопухом.

Ладно хоть койка была одна и врачи компетентные, несмотря на хреновый антураж.

Бывшая жена в себя не приходила — стресс и эмоциональное истощение, выбили ее из колеи, но состояние было стабильно. Из глубоко обморока она плавно перешла в сон, и теперь просто спала.

Находится рядом было невыносимо, поэтому я ушел в коридор, а в палате осталась Змея. На ней самой лица не было, она как коршун кружила над подругой, грозно встречая каждого, кто осмеливался подойти ближе.

Гребаный цирк, епть… Вся моя жизнь в последние месяцы — это гребаный цирк.

Я малодушно жалею, что привез Таисию в это логово. Мне хотелось утереть ей нос, хотелось, чтобы она поняла, чего стоили слова «подруги». Хотел, чтобы она увидела, ради кого шла грудью на амбразуру.

Думал, буду злорадствовать. Хохотать, как злобный демон, дождавшийся краха своих врагов, а вместо этого, чуть не сдох, когда увидел ее глаза. В них было такое… беспомощное, жалкое, растерянное, что я пожалел.

Надо было ограничиться фотографиями. Этого бы хватило. А вот так — слишком жестоко. Но мне хотелось устроить шоу для бывшей жены, и я его получил. По полной программе.

Раздался тихий скрип, а потом шаги. Кто-то шел в моем направлении, а мне даже было лень открыть глаза. Затрахался. Пусть идут мимо, пусть оставят меня в покое, я о большем и не прошу.

Увы, шаги останавливаются напротив меня. И тишина. Кто бы это ни был, он просто стоял напротив и смотрел на меня. Чужой взгляд жирным жуком ползал по моему лицу.

Я все-таки не выдерживаю и приоткрываю один глаз.

Змея.

Эту суку шоу тоже пробрало, до тряски. Если бы не Стеф, она бы разнесла там весь дом и голыми руками бы выдрала хребет у гребаной Алены.

— Чего надо?

Алекса — вообще последний человек, которого бы я хотел видеть в такой момент. Зеленые глазищи смотрят неотрывно, сейчас в них нет эмоций, да они и на хрен не сдались. Мне своих с лихвой хватает.

Едва заметно проводит кончиком языка по обветренным губам — это единственное, что выдает ее волнение, потом ровным голосом произносит:

— Прости, чувак, облажались.

Прости, чувак? Я аж второй глаз открываю.

— Что?

Она неуверенно переступает с ноги на ногу и морщится:

— Я не умею извиняться, но, кажется, мы сильно накосячили.

— Кажется?

Она не замечает моей иронии. У нее вид человека, который собирается договорить до конца, несмотря ни на что:

— Ты когда решишь убивать — убивай меня. Не трогай Таську. Она теперь и так…

Все-таки не договаривает, замолкает, отведя в сторону угрюмый взгляд. Снова морщится, будто где-то что-то болит.

— Что она теперь? — у меня получается говорить только вопросами.

Я сижу, запрокинув голову и глядя на красноволосое чудовище снизу вверх, и не чувствую ничего кроме усталости.

— Ей плохо.

— Бывает.

Мне уже который месяц плохо. Я даже не помню, как это, когда хорошо.

— У меня просто больше никого нет, — глухо произносит Адекса, — вообще никого.

— Ну как же, — ухмыляюсь, — у вас же есть Аленочка. Нежный ангелок, ради которого вы были готовы перевернуть целый мир.

Она мрачнеет еще больше:

— Нет никакой Алены. Сдохла.

— А мне показалось, что все у нее прекрасно. Цветет и пахнет.

Это ненадолго. Зря эта дура лупоглазая думает, что сумеет выйти из такой передряги безнаказанной. Очень зря. Хлебнет по полной, и никакая амнезия не поможет.

Но об этом я не говорю. Незачем. Я никого не обязан посвящать в свои планы.

— Я хочу, чтобы Тася счастлива была, чтобы жила, не оглядываясь в прошлое.

Наивная. Прошлое теперь всю жизнь будет зловещей тенью красться за каждым из нас, подстерегать за каждым углом. Только зазеваешься, и вот оно — с кровожадной ухмылкой.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​— А ты?

— Я-то, что, — равнодушно жмет плечами, — у меня ни кола, ни двора. Ни семьи, ни детей. Я никому не нужна, и обо мне никто не вспомнит. Я обещаю, что не буду сбегать или прятаться. Любое наказание приму, что хочешь сделаю, только ее больше не мучай. Она теперь сама себя будет терзать и наказывать.

— Мне-то что с ее терзаний? — говорю и сам себе не верю.

— Она ведь отказалась от всего. Всю себя на закланье отдала, чтобы за Алену отомстить, — у нее срывается голос. Алекса шипит, пытаясь скинуть внезапные эмоции. — Ей сейчас хуже всех. И я боюсь.

— Чего?

— Я не знаю.

Вскинув брови, смотрю на нее и жду продолжения. Но она молчит, а у меня самого где-то глубоко начинает шевелиться червячок страха.

* * *

— Без тебя разберемся.

Голос как у гребаного зомби — эмоций ноль, один хрип. Кажется, напалмом все выжгли внутри и для верности залили отравой, чтобы уж точно все сдохло. Тошнит.

Хочется заползти в какой-нибудь бар и пить до утра, пока перед глазами не начнут скакать синие черти, пока все до единой мысли не растворятся в хмельном дурмане. Потом проблеваться и дальше, и гори все оно черным пламенем.

Я жду, когда Змея уползет в свою нору, но она продолжает стоять, раздражая своим присутствием.

Окидываю ее взглядом, и снова вспоминаю то, с чего начинался этот звездец. Пусть волосы больше не истошно красные и элегантные наряды остались в прошлом, уступив место уличному стилю — это все та же Алекса, мой личный антисекс.

Хотя вру, звездец начался гораздо раньше — когда я встретил Алену.

Я силюсь вспомнить подробности того рокового знакомства и не могу. Потому что было никак и ни о чем. Просто девчонка, с которой можно провести несколько дней без проблем и забыть. Что я, собственно говоря, и сделал — забыл без малейших колебаний и сожалений. Наверное, забыл в первую же минуту, после того как сказал «прощай». Кто же знал, что это не конец, а только начало? И что спустя несколько лет придется разбирать такую кучу дерьма? Я вот точно предположить этого не мог, просто развлекался, ни о чем не думая, и уходил, ни о чем не жалея.

И вот теперь вынужден разгребать отголоски этой беспечности.

— Кирсанов, — Алекса не отступает, — не мучай Тасю. Это добьет ее.

Скорее меня добьет вся эта сраная ситуация.

— Проваливай, — кивком указываю в сторону, — тебя отвезут.

Снова приваливаюсь спиной к стене и закрываю глаза.

Некоторое время Алекса топчется рядом со мной, потом уходит. И я знаю, что она никуда не свернет, не попытается сбежать или выкинуть еще что-нибудь, сделает все, что прикажу. Скажу прыгай — прыгнет, скажу не дыши — задохнётся. Захочу, чтобы наизнанку вывернулась — вывернется. Беда лишь в том, что мне уже ни черта не хочется.

Кажется с ее уходом, в коридоре становится больше кислорода. Я глубоко вдыхаю, задерживаю, потом медленно выдыхаю. Потом поднимаюсь и медленно, через силу ползу в палату к бывшей жене.

Она спит, свернувшись калачиком и подложив ладонь под щеку, и даже во сне кажется абсолютно несчастной. Даже с закрытыми глазами я чувствую ту горечь и боль, которые засели глубоко внутри нее.

Ей хреново, мне хреново. А кто в этом виноват?

Она. Алекса. Алена. Я сам. Тугой клубок, который не распутать. В монастырь что ли свалить?

Взяв стул, я усаживаюсь напротив кровати и, уперевшись локтями на колени, долго смотрю на Таисию. Она хмурится во сне, а у меня сердце замирает. Люблю несмотря на ненависть, злюсь от этого и тут же обессиленно сникаю. Не отвязаться от этих чувств, не выкинуть ни из головы, ни тем более из сердца. Чтобы ни случилось, как бы нас ни швыряло — моя. Истинная, мать его, пара, как в дурной книге про драконов. И я ума не приложу, как нам с этим разбираться.

Утро настигает меня все той же палате, на кушетке в углу. Я не помню, как туда перебирался — вроде на стуле задремал, а остальное как в тумане. Тело ноет будто его всю ночь били палками. От жёсткой кушетки ломит спину, от отсутствия подушки — трещит голова. Я ни хрена не выспался и настроение ниже, чем на нуле. Над головой белый потолок, изборожденный вязью мелких трещин, пахнет лекарствами, а где-то за стенкой раздаются голоса медработников.

— Михайловна опять полы не помыла! Мне самой за тряпку браться?

— Где медсестра?

— Обход скоро…

Набор отдельных фраз, которые кружатся в моей голове словно рой назойливых мух.

Так. Все. На хрен.

Я спускаю ноги с койки и сажусь, тру лицо, трясу головой, окончательно разгоняя остатки сна, потом иду умываться. А когда возвращаюсь, Тася уже не спит.

Лежит все так же на боку, растерянно кусает кончик пальца и смотрит на меня. От этого взгляда что-то переворачивается внутри и звенит, потому что в нем ничего нет кроме горечи.

— Проснулась?

Она не отвечает, просто смотрит, а потом медленно кивает. Вопросов не задает, но я считаю себя обязанным пояснить:

— Ты потеряла сознание возле Алениного дома, мы привезли тебя сюда. Ты спала всю ночь.

— С ребенком все в порядке?

— Да, — по этому вопросу я сам пытал врача, так что сомнений нет.

— Хорошо, — Тася закрывает глаза и замолкает.

Она не спрашивает про Алену, про то как я ее нашел, и что будет дальше. Не кричит, не потрясает яростно кулаками, обещая отыграться за подставу. И уж точно не радуется волшебному воскрешению подруги. Она как тень, и я совершенно не чувствую в ней ни энергии, ни огня, и это напрягает.

— Сейчас будет обход. Пусть врач посмотрите тебя, после этого отправимся обратно.

В ответ тишина. Тася только губы поджимает и жмурится еще сильнее, словно от боли. У меня у самого болит. Нигде конкретно, и в тоже время везде.

Когда приходит врач лучше не становится. Тася отвечает односложно, рассматривая свои подрагивающие ладони, а когда медик уходит снова падает на подушку и тянет на себя одеяло в попытке укрыться с головой.

Я не позволяю ей этого сделать:

— Подъем. Нам пора возвращаться. У меня куча дел, — как всегда прикрываюсь работой, — мне некогда тут рассиживать.

— Хорошо, — равнодушно произносит она и сползает с кровати.

Кажется, ей все равно, что будет дальше.

* * *

Я сам отвожу ее обратно в загородный дом. Всю дорогу Таисия молчит и смотрит в окно. Украдкой бросаю на нее взгляды, и мне не нравится то, что вижу — стеклянный взгляд, отсутствующее выражение лица. Она не здесь, не со мной, а где-то в другом месте. И судя по всему, там тоже ничего хорошего.

Когда начинает моросить дождь, она задумчиво водит пальцем по стеклу повторяя линии, оставленные каплями.

Сука-жена, своими собственными руками разломавшая нашу жизнь…

Я изо всех сил пытаюсь ее ненавидеть, вытаскиваю воспоминания из головы, проигрываю их на повторе, цепляюсь за тот ураган, что разрывал грудную клетку на протяжении нескольких месяцев. Пытаюсь, но безрезультатно.

Мне жаль ее. Как бы я ни накручивал себя, какие бы причины для ненависти не выискивал, но сердце сжималось, когда смотрел на нее.

Ее одиночество чувствовалось так остро, словно оно было моим. Ее боль — как свою собственную.

Хреново быть использованной, да? Чувствуешь, как кишки выкручивает и земля под ногами осыпается, обнажая черную пропасть?

Дорога кажется нескончаемой. Мы добираемся до места, когда уже далеко за полдень. У меня и правда дел до хрена, поэтому даже не заезжаю во двор — разворачиваюсь возле ворот и только после этого останавливаюсь со словами:

— Приехали.

Таисия выныривает из своих мыслей, только сейчас обращая внимание на то, что за окном конечный пункт нашего путешествия.

— На выход.

Так ничего и не сказав, Тася послушно выбирается из салона. На улице дождь, но она даже не замечает его — не пытается накинуть капюшон или как-то прикрыться. Просто направляется к воротам и уходит, так ни разу на меня и не взглянув.

Царапает. Не столько покорность, сколько равнодушие. Оно ненормальное, неживое.

Именно с этой мыслью я уезжаю в город, с ней же провожу остаток рабочего дня, она же бомбит меня ночью.

А еще меня внезапно бомбит Мария. Не знаю, что ей там взбрело в голову, но она начинает мне названивать, а когда отбриваю и говорю, что занят, начинает писать. Какую-то хрень, типа «скучаю», «когда увидимся» и все в этом духе.

Мне хочется ее послать или проигнорировать, но потом вспоминаю про Алену, про то, как небрежно расстался с ней, и к каким звездецким последствиям это все привело. Кажется, я тоже отправил ее в отставку вот так по телефону, в перерывах между просмотром картинок в интернете. Пусть и запоздало, но все-таки понимаю, что не надо пренебрегать людьми, даже если они не нужны. Что слова, которые ничего для тебя не значат, могут породить такую бурю в душе другого, такой ураган, что сметет все к чертям собачьим.

А Мария не сдается и присылает мне фото в черном кружевном белье. Я долго его рассматриваю, пытаясь найти хоть какие-то отголоски в душе, но пусто. Просто трусы на простой заднице, и просто лифчик на простых титьках. Как картинка из журнала — вроде симпатично, а вроде и похер, страницу перевернул и забыл.

Однако вопреки собственному настроению и желанию, я отправляю ей короткое:

«Завтра приеду».

И тут же прилетает восторженное «жду» и какие-то дурацкие смайлики. Мне что пятнадцать лет, чтобы радоваться при виде перевернутых красных жоп, в народе именуемых сердечками?

Следующий день тоже как на иголках. Важная сделка, большие деньги и люди, всерьез заинтересованные в сотрудничестве со мной и с моей фирмой, а я тайком, держа телефон под столом читаю сообщения, падающие на телефон.

Это из загородного. Юрка пишет, что гостья — а он Тасю иначе как «гостья» никогда не называл несмотря на то, что караулил ее сутки напролет — так вот, гостья ничего не ела вчера, и сегодня тарелку вернула почти нетронутую. И гулять отказалась несмотря на то, что погода не по-осеннему солнечная. Вместо этого весь день спит.

А я что сделаю? Могу приказать насильно накормить и вытащить на прогулку, только какой смысл? Поэтому отправляю: «Оставьте ее в покое».

Злюсь, и это играет мне на руку. Мозги тут же активируются, чтобы разбросать текущие задачи, поэтому сделка проходит быстро и удачно. Партнеры довольны, я рад, что освободился от этой обузы.

— Максим Владимирович, может, в ресторан махнем? Отметим? — предлагают они.

Я перехватываю нацеленный на меня кокетливый взгляд его помощницы и морщусь. Хватит, плавали.

— Извиняюсь, но нет.

— Семья? — участливо спрашивает седовласый мужчина, который у них отвечает за юридическую чистоту сделок.

Ложь легко срывается с моих губ:

— Она самая.

На этой ноте мы расстаемся. Они идут праздновать, а я покидаю офис. На сегодня с работой покончено, надо ехать за город и разбираться, кто там не ест и почему. Но прежде я отправляюсь к Марии.

Она встречает меня во всеоружии. Накрашенная, разодетая, с красивой прической. Когда ткань на платье натягивается, я вижу контуры напряженных сосков и понимаю, что под ним ничего нет.

— Максим, ты пришел, — она льнет ко мне, пытаясь обнять, а я перехватываю тонкие запястья и отстраняюсь. Она замирает и вскидывает на меня настороженный взгляд, — Максим?

— Ты прости, что так получилось, но между нами ничего быть не может.

Я опасаюсь истерик и совершенно не настроен на разборки, но она воспринимает мои слова на удивление достойно. И вместо того, чтобы выплеснуть недовольство тихо спрашивает:

— У тебя кто-то есть?

— Есть.

Мое персональное чудовище, которое решило заморить себя голодом.

— Я знала это, — сковано улыбается, — чувствовала, что ты мыслями не со мной, а совсем в другом месте.

— Прости, — извиняюсь еще раз, — спасибо, что потратила на меня свое время, но я точно не тот, кто тебе нужен.

Она вздыхает и, плотнее смыкая вырез на груди, устало машет рукой:

— Иди уже, — и когда я уже выхожу на лестничную площадку, добавляет, — спасибо, что сказал по-человечески, а не повел себя как урод.

Я хмыкаю. Это опыт, девочка. Чертовски хреновый и болезненный опыт.

После разговора с Марией с плеч будто камень тяжеленный скатывается. С чистой совестью я переворачиваю эту страницу и еду за город.