Глава 13

Что-то сломалось, там, за рёбрами, где должно биться сердце. Теперь в том месте непрерывно гудело, сжималось от холода, а иногда наоборот плавилось от внезапного огня. И то, и другое причиняло острую боль, пронзающую от макушки до пят.

Но боль не самое страшное. Боль — это даже хорошо, потому что я ее чувствовала, потому что она намекала, что как бы еще жива. Пока жива. Желание цепляться за этот мир с каждой секундой становилось все слабее. Зачем? Если кругом обман и под ногами нет твердой земли? Если все, чем я дорожила, рассыпалось в пыль и обесценилось?

Я привыкла бороться. Всю жизнь куда-то карабкалась, цеплялась зубами и когтями, чтобы удержаться на плаву. Привыкла ставить цели и достигать их, идти к ним как бы ни было тошно и больно. Привыкла…

Только что делать с осознанием, что цели оказались никчемными? Что я пробивала лбом ворота, рвалась вперед, потому что «так надо», а за финишной чертой не оказалось ничего кроме горсти пепла. И этот пепел — все, что осталось от моей жизни, моей любви.

Для чего цепляться дальше, если все самое важное и ценное в этой жизни я уже сломала? Раскрошила на мелкие куски, растянуло по волокнам и испохабила?

И ради чего? Ради мести, которая не имела смысла, потому что мстить было не кому и не за что.

Меня просто использовали, как листок туалетной бумаги. Подтерлись, испачкали и в конце сказали, что не нужна, что могу проваливать…

Я вспоминаю Алёнино лицо в тот момент, когда она рассказывала правду, и морщусь. На нем было ликование, злорадство и ноль сожалений. Подруга моя, сестра, часть моей стаи… та, ради которой я была готова на все, та, за чью «смерть» я винила не только Кирсанова и себя, собиралась мстить до конца, чего бы мне это ни стоило…

Все пустое. Фейк, игра. Я просто была марионеткой в чужих руках, бестолковой куклой, которую скрутила в бараний рог хрупкая девочка с глазами ангела и черной душой.

Ее ненависть пробила насквозь грудную клетку, легко снося защитные оболочки. Я всю жизнь считала себя сильной, но Алене одним махом удалось поставить меня на колени, обесценив все — мои дела, порывы, чувства. Меня саму.

Я никто. Просто дура. Все мои потуги — никчемны и бессмысленны. Я сама — полная бессмыслица.

В одно мгновение мир вокруг меня потерял все краски, переодевшись в серые тона. Отдалился, потерял четкость. Я не чувствовала запахи, не различала звуки — они смешались в бесформенную какофонию. Окружающая действительность словно тонула в дымке, становясь все более размазанной и блеклой.

Хотелось только одного — спать. Лечь в кровать, отвернуться лицом к стене и ни о чем не думать. Пусть за спиной творится что угодно — мне плевать.

Мне уже на все плевать…

Я сгораю в своем собственном аду и не вижу ни единого проблеска на горизонте. Где-то там, далеко осталась Сашка. С ней все будет хорошо, она сильная, сильнее меня, жестче. Еще дальше — Кирсанов. Его образ прячется от меня за черной пеленой. Слишком больно вспоминать, слишком неправильно, поэтому мозг укрывает эту часть, стараясь оградить меня от еще большего падения.

Я не могу сконцентрироваться, мысли расползаются, как травленные тараканы. Тону, и больше не за что ухватиться.

— Обед, — раздается голос над самым ухом.

Я даже не заметила, как охранник, в котором два метра ростом и килограмм сто спортивного веса, проник в комнату. Не услышала ни скрипа дверей, ни шагов, не почувствовала сквозняка из отрытой двери.

Просто киваю, а когда он уходит, натягиваю одеяло на голову и закрываю глаза.

Следующая фраза, выдирающая меня из забытья:

— Ужин.

Кажется, в голосе говорившего проскакивает недовольство, но мне так все равно, что я лишь жму плечами.

Ужин и ужин. Я-то тут причем?

К еде в тот день я не притрагиваюсь, потому что аппетита не просто нет, он умер. Организм будто скрутил на минимум все свои функции и впал в анабиоз. Я спала, спала, спала. Выныривала из душного сна и, получив болезненный укол в подреберье, снова проваливалась в серую дрему. Там лучше. Там не больно, не страшно, там никак. Нет мыслей, нет спазмов, сдавливающих легкие, и меня там тоже нет.

И снова голос надзирателя;

— Завтрак.

Оставьте меня в покое…

Увы, оказывается, я сказала это мысленно, а охранников не учат читать мысли. Как жаль.

— Вам надо поесть.

— Я не хочу, — чужим голосом.

Я и правда не хочу — голода ноль.

— Надо! В вашем положении голодать вредно.

— В моем положении… ах, да.

Забыла.

Я поднимаюсь с кровати и начинаю уныло ковыряться в тарелке. Какая-то каша. Какая именно не могу понять, потому что нет вкуса, нет обоняния, а на вид…на вид мне все равно.

С трудом запихав в себя пару ложек, я снова возвращаюсь в кровать. Завтрак словно кусок металла падает в желудок, не вызывая ни сытости, ни удовлетворения. Мне неприятно, тошнит, но плевать. Переворачиваюсь на другой бок и прячу голову од подушкой.

И снова мне не дают отключиться. Приходит второй охранник и зовет меня на какую-то прогулку по лесу.

Что я там не видела? Деревья и деревья.

Я отказываюсь, и после этого наступает блаженная тишина. Меня наконец-таки отставляют одну, и я спокойно продолжаю тонуть. Все глубже и глубже. Растворять в сером тумане.

Кажется, кто-то еще раз заходит в комнату и приносит еду. Я даже не оборачиваюсь, не реагирую. Мне ничего не надо. Просто оставьте меня в покое.

* * *

Осенью темнеет рано. Я не знаю сколько времени, но за окном уже густые сумерки. Мне в них комфортнее, потому что жизнерадостные лучи солнца режут по нервам и еще сильнее загоняют депрессию. Я ненавижу свет и не имею на него право. Мой удел — темнота, в которой едва различаешь знакомые контуры и каждый звук наполнен угрозой. Я не боюсь этих угроз. Кажется, я уже вообще ничего не боюсь. Все говно, которое могло случиться — уже случилось, остается только черпать его большой ложкой и глотать.

Я слышу скрип ворот и размеренный гул двигателя. По потолку яркой полосой проходит свет фар, и в нем черными страшными силуэтами отпечатываются тени деревьев.

Эти образы созвучны с тем, что у меня внутри, и я зависаю на них. Некоторое время смотрю, лениво перетекая взглядом от одного изгибы к другому, потом снова отворачиваюсь к стенке. Потому что надоело, потому что неинтересно, потому что снова проваливаюсь в дрему. Я чувствую себя уставшей несмотря на то, что весь день провела в кровати, меня одолевает такая слабость, что не могу даже рукой пошевелить. А может, не хочу. Может, это и не слабость вовсе, а апатия. Но какая на хрен разница? Никакой. Просто не трогайте меня, не приходите ко мне, не говорите со мной.

К сожалению, кому-то явно наплевать на мои желания.

Сначала на лестнице раздаются жесткие шаги, потом дверь в комнату открывается, да так резко, что ударяется ручкой по стене. Этот звук взрывается у меня в голове сотней обжигающих, колючих залпов и болью в висках.

Следом за ней — резь в глазах, потому что этот бесцеремонный некто со всей дури шлепает ладонью по выключателю, проходит вглубь комнаты и зачем-то открывает настежь окно, запуская внутрь холодный воздух, а потом добивает требовательным:

— Вставай!

Вместо этого я натягиваю одеяло на макушку, пытаясь спрятаться в душной темноте.

— Подъем, Таисия!

Мой спасительный кокон рушится в один момент. Его просто сдирают и бросают на пол. Так же отнимают подушку, когда я, не открывая глаз, пытаюсь спрятаться под ней.

— Оставь меня в покое.

Разве я так много прошу? Однако мой мучитель не желает дать мне даже такой мелочи. Вместо этого хватает за щиколотку и тянет к краю кровати. Я даже опомниться не успеваю, как оказываюсь в вертикальном положении. Ноги едва держат, но на плечах сжимаются чужие жесткие ладони, не позволяя стечь обратно на кровать. Я морщусь, прикрываю ладонью глаза, пытаясь укрыться от света, нагло пробивающегося сквозь смеженные веки.

— Пусти.

— Нет.

Это «нет» звучит как приговори. И вместо того, чтобы позволить мне снова провалиться в спасительную темноту, Кирсанов тащит меня прочь из комнаты.

Он наконец созрел для того, что вывести меня в лес и прикопать под большой сосной?

Мы сворачиваем в сторону ванной комнаты. Или утопить решил?

Я спотыкаюсь через шаг и не нахожу в себе сил для борьбы. Потому что смысла нет. Ни в чем.

— Раздевайся.

Поднимаю на него хмурый взгляд, а Макс, не дождавшись от меня действий, сам хватает за низ футболки и рывком, через голову стаскивает ее с меня. Прохладный воздух тут же неприятно лижет кожу.

— Отстань, — я снова пытаюсь освободиться, оттолкнуть его, но проигрываю. Потому что у меня нет сил, а у Кирсанова их, наоборот, с избытком. Вдобавок он зол и совсем не расположен к мирным беседам.

Следом за футболкой стягивает с меня штаны, а потом прямо в белье заталкивает под душ.

— Я не хочу.

— Хочешь! — нагибается вперед, и не обращая внимания на то, что его собственный дорогой костюм тут же темнеет от воды, крутит кран.

Прохладная вода моментально заливает мне голову и лицо. Я фыркаю, отплевываюсь, прикрываюсь ладонью:

— Хватит!

Макс не позволяет мне отодвинуться. Вместо этого врубает холодную, выбивая из меня дух.

Сдавленно пискнув, я прижимаюсь к стенке, пытаясь выбраться из-под колючих струй, но меня снова сдвигают в центр.

Потом вода становится горячей. И снова холодной.

Кирсанов полощет меня в контрастном душе до тех пор, пока я не начинаю вопить:

— Прекрати! Выпусти меня!

— Очнулась?

— Выпусти. Я сказала!

— Отлично! — он игнорирует мои вопли, берт с полки мочалку и щедро выдавливает на нее гель для душа. После чего сует мне в руки, — сама или мне тебя намылить?

Смотрит в упор, насквозь пробивая бешеным взглядом, и ждет моего ответа. И если я скажу нет, то скрутит в бараний рог и натрет так, что кожа лохмотьями начнет сползать.

— Сама, — забираю у него несчастную мочалку и отвернувшись лицом к стене начинаю вяло возить по рукам.

Кирсанов тем временем сдирает с себя мокрый пиджак и раздраженно швыряет его в корзину.

— Проворнее, — кажется, он вознамерился довести меня.

— Выйди, пожалуйста.

— У тебя пять минут. Потом я вернусь.

Когда дверь за ним закрывается, я обессиленно прислоняюсь лбом к гладкой плитке. Зачем он это делает? Не плевать ли ему на то, как я и что у меня? Или раздражает кислая физиономия? Тут, увы, помочь не могу. После всего произошедшего, опция «радость» у меня отключена, как совершенно бесполезная.

Не обманывает. Через пять минут, когда я уже мылю волосы, низко опустив голову, бывший муж возвращается с новым полотенцем и махровым халатом.

— Спустишься вниз.

— Я не хочу.

— Это не просьба.

Он разговаривает со мной отрывисто и жестко, и я уже давно перестала понимать, что происходит у этого мужчины внутри, потому что между нами такая стена, что не разобьешь и не перелезешь.

Я слушаюсь. Покорно делаю все, что он говорит. Мое внутреннее желе не в состоянии кому-то сопротивляться и отстаивать свое мнение. Да и мнения, как такового нет. Я сама себе напоминаю бездушного робота, выполняющего команды.

* * *

Когда выхожу из ванной меня по инерции ведет в комнату, но снизу доносится суровое:

— Не туда!

На автомате разворачиваюсь и иду на голос. Когда спускаюсь на первый этаж, Кирсанов сидит в кресле перед камином и задумчиво потягивает из широкого бокала. Между его креслом и соседним стоит столик, на нем тарелка и приборы.

— Я не голодна.

— Сочувствую, — он даже не оглядывается. Смотрит на огонь, расфокусированным взглядом, плавает где-то в своих мыслях.

Я топчусь позади и чуть с боку от него, не зная, что делать. Нет сил находится рядом, и уйти почему-то тоже не могу. Вместо этого просто таращусь на усталый профиль бывшего мужа. Он красивый…

— На мне что-то интересное нарисовано? — все так же монотонно спрашивает он.

Отрешенный голос приводит в чувство, я будто выныриваю из дремы и повторяю:

— Я не хочу есть.

— Придется. У тебя в животе мой ребенок, и я не дам тебе морить его голодом.

— У меня просто нет аппетита, я не хочу…

— Через не хочу. Вперед.

Его твердолобость раздражает, но очень быстро раздражение сдается под натиском апатии. Чтобы возмущаться — нужны силы, а их у меня нет. Поэтому сажусь на кресло, подкатываю столик ближе к себе и, наколов на вилку кусочек мяса, отправляю в рот.

Вообще не вкусно. Совершенно. Просто кусок пенопласта, сдобренный кетчупом, но я продолжаю упорно жевать, даже не смотря на то, что на глазах от усилий выступают слезы. Запиваю то ли компотом, то ли соком, то ли еще чем.

Равнодушно ковыряюсь в тарелке, но почему-то ее содержимое не убывает, будто кто-то невидимый подкладывает куски в тот момент, когда я моргаю.

Кажется, этот мучительный ужин продолжается уже несколько часов, и мне этой тарелки хватит еще на целую неделю. На самом деле проходит от силы десять минут.

— Я больше не хочу, — поднимаю взгляд и обнаруживаю, что Кирсанов наблюдает за мной. Выражение лица у него странное, но мне неохота разбираться в чужих эмоциях.

Просто отодвигаю тарелку от себя:

— Я пойду?

— Нет.

— Я хочу спать.

— Ты спишь весь день.

— Ну и что, — жму плечами. Во сне хотя бы не так тошно, как в реальности. Там тихо и пусто. Даже сновидения и те не спешат ко мне в гости.

Его взгляд становится цепким, будто что-то пытается рассмотреть во мне, что-то понять. Мне все равно, пусть смотрит.

Измученную тишину разрывает гул входящего сообщения. Телефон Максима лежит на столике, ближе ко мне и я, невольно опустив взгляд, читаю на заблокированном экране часть сообщения.

Ты забыл у меня…

Что он забыл не показывает, но зато я прекрасно вижу имя отправителя. Это Мария.

А мне даже не больно… Мертвые не чувствую боли.

Я просто отворачиваюсь и, пока Кирсанов переписывается с другой женщиной, смотрю на огонь. Он такой красивый — с ярко алыми язычками и оранжевой сердцевиной, завораживает настолько, что невозможно отвести глаз.

Мысли словно вареные мухи ползают в голове, причиняя едва уловимый дискомфорт.

Интересно, какая она эта Мария? Наверное, тоже красивая. Мне почему-то кажется, что она непременно должна быть блондинкой с огромными кукольными глазами и мягкими губами. У нее тихий смех и скромная улыбка, а еще мягкий голос. Она наверняка, относится к Кирсанову как к богу и преданно заглядывает в его холодные темные глаза, которые в ее присутствии становятся не такими уж и холодными. Вечная мерзлота принадлежит только мне, с остальными он прежний.

Мне снова не больно. И это странно.

Я будто вижу все со стороны. Неинтересная серия затянувшегося сериала, но под рукой нет пульта чтобы переключить канал. Все ощущения скручены на минимум и не могут пробиться сквозь плотную пелену апатии, которая окутывает меня все сильнее.

Что-то сломалось во мне, перегорело, но я не хочу ничего менять. Мне все равно.

— Таисия!

Вяло вздрогнув, я оборачиваюсь к Максу. Кажется, он что-то до этого говорил, но я не услышала ни слова.

— Что?

Он смотрит на меня неотрывно и почему-то хмурится.

— Прости, я не услышала, — улыбаюсь. Эта улыбка живет отдельно от меня, она неживая, ненастоящая. Сплошной силикон, которым я пытаюсь обмануть бывшего мужа.

— Где ты?

Я теряюсь от этого вопроса, вяло хлопаю глазами, силясь осознать, чего он от меня хочет, а потом жму плечами:

— Здесь.

Мне не верят, потому что волчий взгляд становится еще более пронзительным.

— Я говорю, иди, собирайся. Надо пройтись.

Это еще зачем? Я не хочу ни ходить, ни бродить, ни совершать какие-либо еще бессмысленные телодвижения.

— Давай завтра…

— Сегодня. Сейчас, — произносит с нажимом, не оставляя мне шансов на отказ. Я понимаю, что любое возражение разобьется о стену его упертости, поэтому киваю и молча поднимаюсь со своего места.

Уже оказавшись в своей комнате, испытываю дикий соблазн запереть дверь изнутри и лечь. Смятая кровать манит к себе. Стоит только закрыть глаза и станет легче. Непременно станет…

— Мне долго ждать? — и снова голос Кирсанова выдергивает меня из липкой паутины.

— Иду.

Наша прогулка похожа на вечерний выгул собачонки уставшим хозяином. Без слов, неспешно, несколько кругов вокруг дома. Я не чувствую холода, но Кирсанов почему-то требует, чтобы накинула на голову капюшон. Накидываю. Требует плотнее застегнуть куртку. Застегиваю.

Я вообще делаю все, что он хочет. Мне все равно.

Когда он, наконец, отпускает меня, я возвращаюсь в комнату и заползаю под одеяло. Только уснуть сразу не получается. Я все думаю, думаю, думаю о той самой Марии, с которой теперь Максим. И чем больше этих мыслей в голове, тем сильнее в душе ворочается что-то темное. Оно мучает меня и в тоже время подсказывает выход, единственно возможный в нашей ситуации.