Глава 5

Макс

Как сложно все…

Как, вашу мать, все сложно!

Я не знаю, что с ней делать!

Пока искал, ловил — думал, о том, как насажу голову на пику и выставлю посреди двора, чтобы по утрам любоваться. И вот она передо мной. Мелкая, испуганная в моем халате и с покрасневшими от холода пальцами на ногах, и единственное мое желание — это схватить ее за плечи, трясти и орать: какого хера ты наделала? Я же весь мир был готов тебе отдать, все к ногам бросить, а ты…

Смотрит, а у меня кишки в узел от этого взгляда сворачиваются. И в груди, сразу за гребаными ребрами так дробит, что легкие не справляются.

Ненавижу ее до судорог. До красных всполохов перед глазами и зубовного скрежета. Ненавижу, но забыть не могу. От тоски, безысходности, от того что все похерили, хочется волком выть и на стены бросаться.

Но что самое страшное, глядя на то, как переступает с ноги на ногу, судорожно сминая ткань на груди, понимаю, что до сих пор люблю ее. Но это не та любовь, которой можно гордиться. Она злая, измученная, ощерившаяся острыми иглами и жаждущая крови.

Я хочу причинить ей боль. Столько же, сколько испытал сам, когда узнал правду. Даже больше. В десятки…в сотни раз больше! И не могу. Потому что это ОНА. Хуже, чем болезнь, смертельнее, чем отрава.

Я вижу неприкрытый страх в широко-распахнутых глазах. Зараза боится меня, знает, что за все содеянное я могу ее вздернуть на первом же попавшемся суку. Имею полное право. Понимает, не глупая.

— Сука, — тру висок.

Месяц потребовался на то, чтобы полностью придти в себя, но у меня все еще иногда болит голова. То монотонные удары, то гул, то просто сдавливает. А еще я хреново сплю. То не добудишься, то просыпаюсь посреди ночи и, как сова, пялюсь в потолок. Спасибо бывшей жене.

Думал, что станет легче, когда поймаю ее? Как бы не так!

Хуже стало. К головной боли добавилась нестерпимая боль внутри. Без четкого места и привязки. Просто болело, ныло, вытягивало все силы.

Я не могу смотреть на нее, не могу спокойно дышать, зная, что она в этом же доме, за несколькими стенами. Ничего не могу. Мои внутренние демоны все еще жаждут кровавой расправы, но я устал. И я сейчас не про физическую усталость. Про другое, глубинное, про то, что выматывает своей безнадежностью и мраком.

Я плюхаюсь на кресло, прикрыв глаза одной рукой. Сдохнуть хочется. Или напиться, до блевоты и потери памяти. Чтобы ни одной мысли в башке не осталось.

Надо было отдать ее полиции и дело с концом. Накатать сразу заяву, вывалить им все, что узнал, и пусть бы сами разбирались. Сажали бы, отпускали…

А я не смог. Не отдал ее им, хотя имел полное право. Ну не дебил ли?

Лезу в карман джинсов и вытягиваю оттуда телефон. Там, в папке «Файлы» хранятся фотографии, которые давным-давно надо было снести. Уничтожить, как класс. Но я оставил. И словно конченный мазохист листал их каждый день перед сном.

Кадры из нашего прошлого. Прогулка на катере по Волге, парк аттракционов где-то заграницей, спуск на байдарках, просто кафе, с десяток селфи, которые она делала на мой мобильник при каждом удобном случае.

На одном из таких снимков я зависаю особенно долго. Мы там вместе. Смотрим на камеру и улыбаемся, как идиоты. На головах шухер — только выползли с американских горок, морды красные. Но счастливые.

Плохо со мной было? Мучалась? Ни черта подобного! Когда плохо, так не улыбаются. Не сыграешь так, не придумаешь, и счастливого блеска в глаза специально не напустишь, как ни старайся. Он либо есть, либо его нет. У нас был.

И от этого становится еще хреновее. Я не могу понять, почему не остановилась, не поговорила со мной, не высказала все в лицо? Мы бы разобрались во всем. И с этой Аленой, будь она неладна, и с моим гипотетическим ребенком, и со всем остальным.

Просто могла подойти и сказать: Кирсанов, ты — конченая козлина. Что будем с этим делать?

И мы бы сделали. А теперь…теперь нет никаких «мы».

Теперь ничего нет, кроме сожалений, ненависти и крайней степени офигевания.

Я сижу долго. Закрыв глаза и откинувшись на спинку стула, иногда бьюсь затылком о спинку кресла, пытаюсь думать, но ни на чем конкретном задержаться не могу. Все равно на Тасю сваливаюсь. На белое полотенце, прижатое груди, на босые пальцы, на страх в глазах.

Ненавижу. За то, что сидит в голове так плотно, что ничем не выкорчуешь. За то, что не отпускает, по-прежнему держит на крючке. За то, что украла. Не деньги — хер с ними, я как очнулся, уже заработал больше украденного. Душу с собой утащила.

— К черту, — тяжело поднявшись с кресла, иду на выход. Надо ложиться спать. Закрыть глаза и провалиться в серую мглу без сновидений, а завтра, на свежую голову решать, что делать дальше. Все завтра.

Проходя мимо комнаты, в которой сидит бывшая жена, я останавливаюсь. Слушаю, приложив руку к двери. Не дышу, словно боюсь, что за звуком собственного дыхания пропущу что-то важное. По началу только тишина, но потом различаю едва уловимые всхлипы. Придвигаюсь ближе, чуть ли не прижимаясь ухом к шершавой поверхности.

Ревет? Плевать. Эти слезы ничего больше не стоят. Мне не жаль ее. Нас ведь она не пожалела.

Просто разворачиваюсь и ухожу, но на душе кошки скребут. Тошно. И как все это закончить, я не представляю.

* * *

Ночью, как в старые добрые времена, не могу заснуть.

Таисия в доме, и я как волк принюхиваюсь, прислушиваюсь, ловлю каждый звук за стеной. Гребаные инстинкты обостряются настолько, что готов рычать. Хочется рвануть к ней и… хрен знает, что за «и». Я сам себе не доверяю, когда дело касается ее.

Прав был Стеф, когда сказал, что я не в адеквате, если речь заходит о бывшей суке-жене. У меня перегорают предохранители, а вместе с ними трещину дает и здравый смысл.

Где-то у соседей воет собака, и этот звук находит тоскливый отклик в груди. Сдавливает так сильно, что не продохнуть.

Время идет, а сна по-прежнему ни в одном глазу, поэтому прихватив пачку выхожу на балкон. В одних спортивных штанах, босой и злой.

Вдох. Задержка. Дымная горечь обжигает нёбо. Тонкой струйкой выпускаю ее из легких, наблюдая за тем, как серый дым теряется во мраке дождливой ночи. Омерзительно. Адское дерьмище, но привязался, подсел.

Снова затяжка. Удерживаю сигарету зубами и щурюсь, оттого что щиплет глаза.

Как же все задолбало…

Я стою на балконе до тех пор, пока от холода не перестаю чувствовать собственное тело. Но это ни что по сравнению с той стужей, что вымораживает изнутри. Кажется, из живого осталось только сердце, да и оно вот-вот накроется. И стану я, мать вашу, Снежной Королевой. Такой вот херовой и небритой.

Псина по-прежнему воет, нагоняя еще больше тоски. Повыть в ответ что ли? Может, полегчает?

Затянувшись последний раз, я тушу и скидываю окурок в пепельницу. Замерзшие пальцы еле слушаются. Я возвращаюсь в комнату, но ложиться не хочу. Вместо этого иду в душ и стою под горячими струями, пока телу не возвращается чувствительность. Оттаиваю снаружи, но не внутри. Там по-прежнему вечная мерзлота, но я уже начинаю к ней привыкать, потому что когда замерзаешь, боль притупляется.

Кажется, сна не предвидится. Я выхожу из комнаты и в потемках спускаюсь на первый этаж.

Тишина.

Охранники где-то на территории или в гостевом. В самом доме только мы с бывшей женой. Раньше это был бы вечер полный романтики, а теперь как в фильме ужасов. Только мертвецов под потолком не хватает.

В короткой борьбе между просто горячим чаем и чем-то покрепче побеждает второе. Я кидаю в стакан лед, он щелкает, покрываясь паутиной трещин, когда сверху заливаю его золотистым напитком.

Делаю пару глотков — на вкус мерзотно. Мне не нравится, не то настроение, поэтому выплескиваю содержимое в раковину, а сам стакан отправляю в посудомойку.

Как неприкаянный мотаюсь по гостиной. Пытаюсь включить телек, но стоит только увидеть цветную картинку, как начинает стучать в висках. Выключаю, поднимаюсь с дивана, выхожу на крыльцо. Дождь по-прежнему идет, собака воет.

— Да какого черта? — я начинаю беситься.

Я ради чего притащил ее сюда? Чтобы вот так мотаться ночью, как говно в проруби, и не знать куда себя приткнуть? Хер бы там.

Я возвращаюсь в дом и поднимаюсь на второй этаж. Мы не договорили! Я не сказал и десятой части из того, накопилось.

Толкаю дверь, подспудно ожидая, что будет чем-то заблокирована изнутри, но она на удивление легко и бесшумно распахивается.

В комнате нет окон, темень жуткая. Из света только то, что проникло следом за мной из коридора. Мне требуется пара минут, чтобы глаза привыкли и начали различать хоть что-то. Стол, кровать, кто-то на кровати.

Прислушиваюсь, пытаясь уловить дыхание и никак.

Она всегда спала, как мышка. Я помню, как просыпался посреди ночи, чтобы посмотреть на нее. Любовался, как дурак, радовался, что она у меня есть. Воспоминания об этом царапают с такой силой, что еле сдерживаю рычание. Завожусь моментально:

— Подъем! — и ладонью по выключателю.

Черт. Свет бьет наотмашь, выжигая сетчатку. Я жмурюсь, а потом и вовсе прикрываю глаза рукой, а зараза на кровати даже не шевелится. Ей по фиг, потому что отвернулась к стенке и с головой накрылась одеялом — один нос наружу торчит.

Это я как раненый волк мечусь по дому, а она преспокойно спит.

Сдергиваю с нее одеяло, а Таська только плотнее сжимается в комок и не открывает глаз. Издевается…

— Подъем, я сказал! — встряхиваю ее за плечо и тут же замираю, потому что даже через ткань чувствую жар.

Прикладываю ладонь к потному лбу и громко втягиваю воздух.

Она вся полыхает! Горячая как печка.

— Эй, — встряхиваю ее еще сильнее, и Таська сонно бормочет во сне. Не могу разобрать ни слова, — просыпайся.

Она неосознанно прижимает к себе подушку и едва различимо шепчет:

— Одну минуточку. Я…устала… — и снова проваливается.

Да вашу ж мать!

В этом закутке так душно, что тошнит, поэтому подхватываю ее на руки и несу к себе. Она даже не делает попыток протестовать или вырываться. Кажется, даже не понимает, что ее кто-то несет. Рука безвольно болтается, а голова падает мне на плечо.

То ли спит, то ли без сознания.

И я рад бы сказать, что мне похер, но это не так.

В моей комнате прохладнее и много воздуха. Я опускаю ее на кровать:

— Таисия, ты слышишь меня, — пытаюсь достучаться, но реакции нет. Она не откликается, не шевелится и, кажется, даже едва дышит.

Проклятье!

Вместо того, чтобы посадить ее на цепь и злорадствовать, я несусь вниз, пытаясь вспомнить, а есть ли хоть что-то в моей аптечке.

* * *

Ни хрена нет!

Дом новый, аптечка как у закоренелого холостяка — бинт, уголь да пузырь выдохнувшегося пероксида. Я не планировал тут ни болеть, ни тем более лечить кого-то.

Звоню парням:

— Марат, есть что-то от жара, простуды?

В ответ секундное замешательство, к счастью, без вопросов «кому?» и «зачем?».

— Сейчас гляну.

— И у Лехи спроси. Может, у него что-то завалялось.

Спустя пять минут на крыльце раздаются тяжелые шаги:

— Все, что нашли, — Марат протягивает мне замызганный блистер парацетамола. При этом смотрит подозрительно, будто думает, что это я заболеть решил и сейчас в обморок повалюсь.

А это ни черта не я!

И он это понимает. Ничего не спрашивает, только кивает и молча удаляется, а я иду на кухню, наливаю стакан воды и возвращаюсь в комнату.

Таська все так же спит, но ее сон нездоровый и измученный. Бледная, с густыми подглазинами, но в то же время с малиновыми, температурными щеками.

Я злюсь на нее за эту болезнь, а еще больше на себя из-за того, что не могу просто остаться в стороне и наблюдать за ее мучениями.

Выдавив на ладонь одну таблетку, присаживаюсь рядом с ней и совсем неласково встряхиваю за плечо:

— Подъем.

Она что-то мурлыкает себе под нос, не открывая глаз и не приходя в себя.

— Надо лечиться.

— Нет…

Ее дурацкий протест еще сильнее выводит из себя, поэтому я подхватываю ее и вынуждаю сесть.

— Таблетку!

— Не надо, — Тася отворачивается, непроизвольно утыкаясь носом мне в шею. И в ответ на это у меня по спине бегут толпы мурашек. Сердце ухает куда-то в пустоту.

Слабая, как кутенок, беспомощная. И пахнет так, что кишки сводит. Тот самый запах, родной и уютный, от которого я раньше был готов урчать словно большой сытый кот. Я помню, как засыпал, прижав ее к себе и зарывшись лицом в шелковистые волосы. Дышал ей. А сейчас задыхался!

— Надо! — снова встряхиваю, вынуждая ее отстранится, — пей.

Она открывает мутные глаза. Смотрит на меня, но кажется, не узнает и снова пытается провалиться в сон. Я не позволяю ей этого сделать, разворачиваю к себе:

— Открой рот.

Мотает головой.

— Не вынуждай меня применять силу, — если потребуется против воли вложу ей эту пилюлю и заставлю проглотить.

— Мне нельзя, — лопочет так тихо, что я с трудом разбираю отдельные слова.

— Можно! Пей!

— Нельзя, — вяло сопротивляется она, снова пытаясь отвернуться.

Снова не позволяю, сдавливаю ее, стараясь не замечать того, насколько податливо тело в моих руках:

— Да с чего это вдруг?

Тася сонно моргает и шепчет:

— Аллергия.

— Это все лишь парацетомол. Нет у тебя на него аллергии. — не взирая на ее протест, я запихиваю таблетку в рот и даю воду, чтобы запить.

Она сдается и проглатывает, тут же обессиленно привалившись к моему плечу, словно ища поддержки и защиты. Уверен, что она даже не осознает этого. Мягкая как желе, и такая же безвольная.

Я укладываю ее обратно и чувствую себя конченым дебилом.

Как так вышло, что из мстителя я превратился в медсестру? Не иначе Вселенная издевается, желая в очередной раз наказать за самоуверенность.

Бывшая жена моментально засыпает, а я сижу рядом, уперевшись ладонями в колени и смотрю в пол. В голове творится хрен пойми что, на душе тошно. И я не знаю, что с нами будет дальше.

— К черту, — выхожу из комнаты и спускаюсь вниз.

Не могу находится рядом с ней. Мне нужен воздух и расстояние. Чем дальше от нее, тем лучше. Желательно на другой конец это мира, а еще лучше в какой-нибудь другой, а заодно и память почистить, чтобы раз за разом не гонять в голове все, что произошло.

На дворе еще ночь, а я уже с кофе. На сон не надеюсь, так что можно.

Он горький и крепкий, и с первого же глотка пробивает так, что в голове начинает шуметь, а сердце протестующе дергается, наращивая ритм.

Выпить литр этого пойла и сдохнуть от тахикардии. Почему бы и нет…

Может, подымить? Неохота.

Я вообще ничего не хочу. Разве что забыться, но кто же мне позволит. Совесть, стерва конченая, сидит спокойно минут десять, а потом начинает ворочаться, подкидывая неудобные вопросы.

Как там Тася?

Температура спала?

Уже легче?

Может, проверить?

Я не хочу ничего проверять, не хочу думать о том, что с ней, и тем не менее отставляю кружку в сторону и тащусь к лестнице, обзывая себя последними словами.

Какое мне дело до того, что будет с той, которая наизнанку меня вывернула, перетряхнула всю мою жизнь, камня на камне от нее не оставив?

В комнате сумрачно — уходя, я оставил только небольшой ночник у противоположной стены. И тихо.

Но подойдя к кровати, понимаю, что эти тишина и спокойствие обманчивы. Бывшая жена полыхает. Таблетка то ли не успела помочь, то ли не подходит, а жар и не думает отступать.

— Да чтоб тебя! — иду в ванную комнату, беру из стопки два чистых полотенца — маленькое для рук и другое побольше, мочу оба ледяной водой и возвращаюсь.

Одно сворачиваю валиком и кладу на потный лоб, а вторым начинаю обтирать бледные руки. Они тут же покрываются мурашками, и крохотные волосинки встают дыбом, а я молча вожу по коже, стараясь не думать о том, какая она мягкая наощупь.

Рук мало, поэтому подтягиваю выше подол халата и веду от пальцев до коленей. Пялюсь, как маньяк на стройные икры, и борюсь с внезапным желание поднять ткань еще выше.

Несмотря на ненависть, я все еще считаю ее самой привлекательной женщиной на свете. Хочу ее, невзирая на доводы разума и все произошедшее.

— Что же ты наделала? — горький вопрос сам срывается с губ.

Тася чуть приоткрывает мутные глаза, смотрит на меня, не узнавая, и снова проваливается.

То ли мои растирания помогают, то ли таблетка все-таки начинает действовать, но спустя полчаса температура спадает. Таська перестает хмуриться во сне и просто спит. А я снова выхожу на балкон и дышу дождем, не зная, как унять тоску.