Глава 6

Я с трудом разлепляю глаза и тут же снова жмурюсь. Дождь закончился, и в окно нагло лупит солнечный свет, рыжий оттого, что бликует на пожелтевших листах. Светло, но холодно. Хочется закутаться по самые уши, утонуть в одеялах и носа не высовывать наружу. Спать, спать, спать. Ведь в кровати так уютно.

А почему бы и нет? Мне вроде никуда не надо, можно отдохнуть, поэтому укладываюсь поудобнее, переворачиваю подушку и блаженно вдыхаю. Она пахнет так вкусно, что в груди расползается тепло и хочется улыбаться, поэтому прижимаю ее к себе еще сильнее и дальше спать.

Только сон не идет. Сначала просто дрейфую в вялых мыслях, неспешно перескакивая с одного на другое, потом начинаю испытывать тревогу, будто забыла что-то. Что-то очень-очень важное.

Такое неприятное ощущение, когда силишься вспомнить и никак. Вроде крутится на поверхности, еще немного и прояснится, но серая мгла не отступает, скрывая причину тревоги под серым навесом.

Безмятежное настроение, к сожалению, уходит, забирая с собой остатки сна. Я хмурюсь, но глаза не открываю, потому что свет сбивает. А мне надо вспомнить, очень надо. Это настолько важно, что словно моя жизнь висит на волоске.

Я лежу и мелко трясусь, отбивая дробь зубами. И это не от холода, а от волнения. Мне даже наоборот становится нестерпимо жарко, а тело покрывает густая испарина, и тем не менее стук становится все громче. А тревога…тревога медленно, но, верно, превращается в панику.

Уже и кровать не кажется уютной, и комната не такой светлой, как изначально.

Хуже того, я внезапно осознаю, что понятия не имею, что это за комната и как я в ней оказалась.

Где я вообще? Что случилось?

И тут же обухом по голове воспоминания: забег по старинной медине, перелет в частном самолете, дом среди сосен и машина на темная пустынная дорога.

Кирсанов!

Я аж подскакиваю от испуга. В виски тут же впиваются десятки острых игл и грудь сковывает спазмом.

Надо бежать, а я встать не могу! Такая слабость накатывает, что возможно перебороть.

Я кое-как сажусь, спускаю ноги с кровати и, едва коснувшись голыми пятками холодного пола, поджимаю пальцы. Опускаю взгляд в поисках тапок и замечаю, что на мне только халат, широкий и не запахнутый. Пуговиц нет, а пояс давным-давно развязался. Я фактически голая.

По спине бегут мурашки.

— Кошмар, — я торопливо запахиваю полы и все-таки встаю.

Такое крохотное движение, но меня ведет в сторону и к горлу подкатывает тошнота, хотя в желудке пусто. Я цепляюсь за спинку кресла, стоящего рядом с кроватью и кое-как ловлю равновесие. В голове дико кружится.

Почему я такая слабая? Что произошло? Последнее, что отложилось у меня в памяти — это разговор с взбешенным Кирсановым, а как он меня прогоняет. Я бегу в тот унылый закуток без окон и дальше провал, черная дыра.

Надо выбираться отсюда. Не знаю куда и как, но надо. Это единственная мысль, которая пульсирует в моей гудящей голове.

Переодеться не во что. Тапок нет.

Я подхожу к двери и слегка приоткрываю ее, тут же уловив голоса внизу — женские, мужские, музыка, смех. Требуется несколько минут чтобы понять — это телевизор. Кто-то смотрит его внизу, значит этот путь закрыт.

Значит, через окно…

Слегка пошатываясь, я подхожу к нему, поворачиваю ручку и открываю створку. Оказывается, это не окно, а балкон. Я плотнее кутаюсь в халат и выхожу наружу, прикрывая ладонью глаза. Солнечный свет такой яркий, что выжигает сетчатку, усиливая и без того нарастающую головную боль.

Кто-нибудь приглушите яркость! Мне не нравится.

Десять шагов и я добираюсь до тяжелых деревянных перилл. Внизу — отсыпанная мелким гравием дорожка. Так высоко…А я босая. Может, если перелезть и повиснуть на руках, то под балконом что-то нащупается? Какой-нибудь выступ, ящик, ступенька, что угодно. Я не слишком задумываюсь о том, что там может быть, просто цепляюсь, что есть мочи за перекладину и пытаюсь закинуть ногу.

А потом меня буквально сдувает с места.

— Совсем сдурела?!

Это Кирсанов. Как всегда злой. А мне так хочется увидеть, как он улыбается. У него тогда на щеках ямочки появляются…

Мне не хватает этих ямочек, настолько что поднимаю руку и как в тумане веду пальцами по небритой щеке. Колючая, но мне нравится.

Макс перехватывает мою руку, больно сжимая пальцы, но я не вырываюсь, потому что чувствую, что ему еще больнее.

— Почему ты такой грустный?

Мне хочется утешить его, хочется забрать ту печаль, что поселилась в его сердце.

— Ты издеваешься?

Я только качаю головой. Кто я такая, чтобы издеваться? Разве я могу?

Кирсанов хмурится еще сильнее и, перехватив меня под локоть, притягивает ближе. Прохладная ладонь ложится мне на лоб. Мммм, как приятно. Даже глаза закрываются.

Но Максим почему-то матерится и тащит меня обратно, так быстро, что едва успеваю перебирать слабыми ногами.

— Куда тебя понесло?! Горишь вся.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Горю? Вроде нет, мне наоборот прохладно, даже потряхивает немного.

— Легла живо!

Я не понимаю, почему он злится, но опомниться не успеваю, как оказываюсь в постели.

— Только посмей еще раз встать!

Он злится, а я почему-то чувствую себя виноватой:

— Больше не буду.

Макс сует мне в руки какой-то стакан и заставляет выпить его содержимое, потом небрежно накидывает одеяло и хочет уйти. А мне так страшно становится, что опять буду одна в этой холодной комнате, что хватаю его за руку.

— Ты побудешь со мной?

Жесткий взгляд в упор. Я не могу понять, что в нем, потому что мои собственные глаза внезапно начинают слипаться.

— Просто посиди. Минуточку, — прошу едва различимым шепотом и снова проваливаюсь в тревожный сон.

* * *

Следующее пробуждение становится настоящим кошмаром.

Голова неподъемная, в животе крутит от голода. Слабость никуда не делась, наоборот усилилась стократно, но зато исчез халат. В этом я убедилась, заглянув под одеяло — на мне не было ничего кроме растянутой Кирсановской футболки.

— Черт, — я приподнялась на локте и, испытывая легкую дурноту, осмотрелась.

В комнате ничего не изменилось. Кресло все так же стоит возле кровати, и на нем валяется плед с книгой. Кажется, со мной кто-то сидел, пока я была в отключке.

Надеюсь, не Макс. Мне невыносимо представлять его так близко, потому что эта близость — иллюзия, на самом деле мы на разных полюсах и все дороги между нами подорваны и заметены колючим снегом.

Приподнимаюсь еще чуть выше, зачем-то пытаясь рассмотреть, что за книга, но она лежит корешком вниз, лицевой стороной к спинке, поэтому ничего не видно.

Какая мне разница, что он читает?

И все же я наклоняюсь вперед, хватаюсь слабыми пальцами за плед и тяну его на себя. Книга падает лицом вверх, но мне уже плевать на ее название, потому что за ней, в проеме между сиденьем и боковиной, я вижу мобильник.

Замерев, смотрю на него, едва совладая с волнением.

Я здесь как в тюрьме, в изоляции, в четырех стенах, без связи с внешним миром. Этой мой шанс.

Я не думаю о том, чтобы вызвать полицию или МСЧ — они мне не помогут. Никто мне не поможет. Мои мысли заняты тем, чтобы дать весточку Сашке. Она ведь не знает где я, волнуется, почему пропала со всех радаров и не выхожу на связь. Пусть с эмоциями у нее хреново, но я-то знаю, что она себе места не находит.

Времени на раздумья нет. Владелец телефона в любой момент может вспомнить про него и вернуться, поэтому я хватаю мобильник. Он запаролен, но я знаю комбинацию цифр. Ввожу их, надеясь, что за это время Макс ничего не поменял.

Так есть. Экран приветливо загорается.

Не теряя ни секунды, я ныряю в журнал вызовов и по памяти набираю Сашкин номер. Молюсь, чтобы ответила, но в ответ тишина, сколько бы ни пыталась дозвониться.

Только с пятой попытки до меня запоздало доходит, что Кирсановский номер в черном списке. Тогда открываю мессенджер, сквозь который можно пробиться через блок. И набираю короткое послание:

Я: Саш, это я!

Сообщение оказывается прочитанным в тот же момент, но ответа нет. Санька никому не доверяет, и не подвержена импульсивным действиям.

Тогда я записываю кружок со своей осунувшейся, помятой физиономией и шепотом сообщаю на камеру:

Я: Со мной все в порядке.

В этот раз она сразу пишет ответ:

С: Ты где? Куда пропала?

Я: Макс нашел меня.

С: Черт… дальше непереводимая игра русских-народных слов.

Я: Он держит меня у себя. В каком-то загородном доме.

С: Что за дом? — тут же спрашивает подруга, будто в ее силах вытащить меня отсюда.

Я: Понятия не имею. Раньше его не было.

В этот момент мне чудится, что я слышу шаги в коридоре. Замираю, едва дыша от ужаса, но, к счастью, тревога оказывается ложной. За дверью тихо, просто ветер шумит за стенами.

Тем временем прилетает еще одно Сашкино сообщение:

С: Выглядишь плохо. Точно все в порядке?

Я: Заболела.

Нет времени на пустую болтовню, поэтому отправляю самое важное.

Я: Он забрал мой телефон. На связь выйти не могу. Только если сильно повезет.

С: Чем могу помочь?

Я: Ничем. Как только вырвусь из этой западни — найду тебя. Сама не вздумай сюда звонить.

С: Поняла. Буду ждать.

Я: Все. Мне пора.

С: Удачи.

Наш разговор заканчивается, и я проворно уничтожаю улики. Удаляю всю переписку, стираю звонки в телефонной книге, чищу память. После этого возвращаю телефон на место. Прикрываю книгой, так чтобы скрыть вмешательство, и поправляю плед.

Вроде получилось.

Пока навожу порядок — от волнения потряхивает, а потом и вовсе пробивает холодный пот, потому что слышу чью-то поступь. В этот раз никаких сомнений нет кто-то идет. Поэтому валюсь на подушки и подтягиваю одеяло до самого подбородка. Жмурюсь, всеми силами изображая спящую.

Кирсанов, а это именно он, заходит в комнату и останавливается рядом с кроватью. Я отчетливо чувствую его пристальный взгляд, стараюсь дышать ровно и не дрожать ресницами, но актриса из меня хреновая, потому что раздается прохладное:

— Я знаю, что ты не спишь.

Черт.

Я аккуратно приоткрываю один глаз и тут же напарываюсь на хмурую физиономию бывшего мужа. Дальше ломать комедию нет смысла, поэтому открываю и второй глаз:

— Сколько я спала?

— Дня три с редкими пробуждениями.

Не помню ни одного. В голове темный провал.

— Я приходила в себя?

Его губы растягиваются в циничной усмешке.

— Еще как.

От его интонации по спине гонит волна дурных мурашек, а дурные предчувствия больно кусают измученное сердце.

— И…что?

Кирсанов хмыкает:

— В бреду ты гораздо болтливее, чем обычно.

— Не понимаю…

Прижав ладонь к ребрам, пытаюсь успокоиться, но паника набирает обороты. Что я наговорила ему? Неужели призналась в том, что беременна? Я ведь не могла этого сделать! Хоть в бреду, хоть в дурмане. Не могла!

Кирсанов тем временем вытаскивает пачку из заднего кармана. Этот факт все еще несказанно удивляет меня, поэтому не могу удержаться:

— Ты куришь? Это же вредно.

Лучше бы молчала…

— Кто-то озаботился моим здоровьем? — холодно улыбается бывший муж, — я тронут.

Ни черта он не тронут. Он в ярости, но эта ярость сидит так глубоко, что ее не увидеть. Разве, что в глазах, которые темнее, чем обычно.

* * *

Я отпускаю взгляд, а Кирсанов, так и не дождавшись ответа, усмехается:

— Молчишь?

Все, что я могу сказать в свое оправдание, это лишь то, что не собиралась его травить, хоть со стороны выглядит иначе. Банальные энергетики в лошадиных дозах. Чтобы голова шальная была, чтобы кидало из стороны в сторону, чтобы не высыпался. Я просто делала так, чтобы он не мог трезво думать и анализировать то, что лежало на самой поверхности. Да, полезного мало, но я никогда не желала причинить непоправимый вред.

Так себе оправдание, да? Поэтому молчу.

Макс хмыкает и выходит на балкон, оставляя дверь открытой. В комнату тут же врывается прохладный воздух, и я тяну одеяло еще выше, так что снаружи остаются только нос и глаза. Надо бы отвернуться, но я не могу, и вместо этого продолжаю жадно пожирать взглядом фигуру бывшего мужа.

Он опирается на бортик и смотрит куда-то вдаль, удерживая сигарету одними губами. Тонкая струйка дыма вьется над тлеющим кончиком, раздражает, заставляя мужчину недовольно щуриться. А возможно, это недовольство никак не связано с никотином, а предназначается только мне.

Что ж, заслужила.

Покончив с одной, Кирсанов не торопится возвращаться обратно. Вместо это вытягивает из пачки вторую и продолжает стоять, рассеянно потирая пальцами висок. Не знаю, какие мысли бродят у него в голове в этот момент, но я думаю о том, что он наверняка замерз. Раньше я бы подкралась на цыпочках, обняла его крепко-крепко и согрела, а теперь сама стыну, глядя на то, как он ведет озябшими плечами.

Странно, но в моем личном аду нет ни кипящих котлов, ни зловещего пламени, ни воплей страдающих грешников. Тут только холод, коварно сковывающий душу, и тишина. Одиночество, настолько безнадежное и острое, что больно пошевелиться. Любое движение — и очередной ледяной шип вонзается в дурацкое сердце.

Вот кто настоящий предатель! Вместо того, чтобы хранить ярость, ненависть и хладнокровие, оно бездарно влюбилось во врага, погубившего Аленку. Если бы не оно, я бы сейчас не страдала, не терзалась сожалениями, не повторяла про себя как мантру «у меня не было выбора, я должна была, так правильно».

Если бы…

К сожалению, история не терпит сослагательного наклонения даже в мелочах.

Когда Макс возвращается в комнату, я деревенею, потому что он направляется прямиком к креслу. Небрежно скидывает плед на подлокотник, отпихивает книгу и втаскивает своей мобильник.

Пока смотрю, как он водит пальцем по экрану, по спине струится ледяной пот. А вдруг я наследила? Вдруг удалила не все, и сейчас он поймет, что я связывалась с Санькой.

Страшно до ужаса. Я молюсь: не заметь, не заметь, не заметь, и только когда Кирсанов убирает телефон в задний карман джинсов, выдыхаю.

Не заметил. Но моя малодушная надежда, что он сейчас уйдет, с треском разбивается о хладнокровный приказ:

— Подъем.

Не смею спорить. Спускаю ноги с кровати, поджимая пальцы в ожидании холодного пола, но вместо этого нащупываю тапки. Раньше их не было.

Я не задаю вопросов, просто запихиваю в них свои ноги и поднимаюсь. Тело немощное, как у котенка, но мучительной ломоты и жара нет. Болезнь миновала, оставив после себя лишь неудобную слабость.

Если честно, то больше неудобства доставляет то, что я не знаю, где мое белье, и мысли о том, кто меня переодевал в широкую футболку. Я пытаюсь натянуть подол пониже, а Кирсанов стоит, и с высоты своегороста равнодушно наблюдает за моими тщетными попытками. А потом и вовсе добивает наглым вопросом:

— Там появилось что-то, чего я видел?

Против воли щеки наливаются нестерпимо жгучим румянцем. Я была с ним в браке больше двух лет, а сейчас готова сквозь землю провалиться от стыда. Особенно, когда Макс ведет оценивающим взглядом по моим ногам. Они тут же покрываются мурашками, которые устремляются вверх по бедрам, проносятся вдоль спины и теряются где-то в волосах на затылке. Я чувствую себя товаром на полке, и придирчивый покупатель решает брать или нет.

Максим правильно считывает мое состояние:

— Не льсти себе. Ненормальные девки, раздвигающие ноги ради «великого дела» меня не интересуют. Мне есть с кем проводить время.

Его слова, как пощечина. Хлесткие, кусачие и попадают точно в цель. Они ранят своей циничностью, а еще больше внезапным осознанием того, что у него действительно может быть кто-то. Какая-то девушка, у которой в голове нет гребаной толпы тараканов с транспарантами в мерзких лапках. Он запросто мог найти утешения в объятиях кого-то другого! Да уже нашел! Ему же только пальцами щелкнуть и набегут желающие утешить!

— Где душевая знаешь. Вперед!

Я стою на месте, как прикованная. Ноги отказываются слушать, под кожей печет, в висках гремит.

— Ждешь, что я тебя поведу? Зря. Достаточно того, что я таскался с тобой, пока ты была в невменяемом состоянии.

С трудом делаю первый шаг, второй третий. И меня снова ведет. От слабости, от страха, от того, что больше не нужна.

Я думала, что буду готова к таким событиям, оказалось, что нет.

Кирсанов ловит меня, снова не позволив упасть. До меня четко доносится глухое рычание через зубы.

— Не беси.

— Прости, — я отстраняюсь. Упираясь ладонью в крепкую грудь, увеличиваю расстояние, между нами, — я дойду сама.

— У тебя пятнадцать минут. Время пошло.

* * *

Когда руки-ноги настолько слабые, что едва слушаются приказов, пятнадцать минут — это мало, а если при этом сердце в ошметки и безумно хочется рыдать и биться головой об стену, то установленный срок и вовсе превращается в катастрофу.

Я как деревянная. Внутри, снаружи, вообще везде. Включаю воду, делаю горячее, но не чувствую жара, потом убавляю — не чувствую холода.

Не могу ни о чем думать. Ничего не могу.

Кое-как вожу по себе мыльной мочалкой, смываю пену со спутанных волос, и все пытаюсь найти хоть какой-то островок спокойствия и надежности внутри себя. Хоть что-то, что поможет остаться на плаву и не потонуть.

Единственная моя опора — малыш под сердцем.

Я кладу руку чуть ниже пупка и тихонько поглаживаю. Со всеми этими нервами я так похудела, что даже намека на живот нет, разве что немного плотнее стал. Неуловимые изменения, заметные только мне одной и то, если буду приглядываться.

Время еще есть. Мне надо просто придти в себя, набраться немного сил и вырваться из этой клетки. Без Макса плохо, но рядом с ним в миллион раз хуже, потому что между нами всегда будет зиять пропасть прошлых ошибок. Он не доверяет мне, а я не доверяю ему. Знаю, что если бывший муж узнает про ребенка, то все усложнится в миллион раз, и не могу дать ему такое оружие против себя. Не имею права.

На крючке висит одежда — футболка, растянутые треники. И на том спасибо. Ходить с голой задницей мимо злого серого волка — то еще удовольствие, поэтому торопливо одеваюсь. Затягиваю веревки на штанах, чтобы не сползали, сую ноги в тапки и выскакиваю из ванной, едва не налетев на Кирсанова, который ждет с той стороны. Дверь пролетает в сантиметре от его ошарашенной физиономии. Еще бы чуть-чуть и я его уделала.

Макс, видать, тоже об этом думает, потому что криво усмехается:

— Не оставляешь попыток прибить меня?

Я тут же бездарно тушуюсь и чувствую, как калит кончики ушей.

— Я случайно…

Кирсанов плечами дергает, дескать мне пофиг, и взглядом указывает обратно в комнату.

— Теперь ты будешь держать меня здесь?

— Вернуть обратно?

— Не надо.

В том закутке с глухими стенами, я чувствовала себя совсем хреново, а здесь хоть окно есть, балкон. Можно выйти…и при определенном везении незаметно спуститься…

— Даже не думай.

Мы с Кирсановым достаточно прожили вместе, чтобы он тоже научился считывать мои порывы. Запирает балконную дверь специальный ключом и убирает его к себе в карман.

Ладно, побег через этот путь отменяется. Придется придумывать что-то другое, а пока…пока я бы не отказалась что-то сделать с нахлынувшим чувством острого голода. Я вообще ела что-нибудь, пока была в бредовом состоянии или духом святым питалась?

Живот откликается согласным урчанием. Таким громким, что Максим слышит его и опускает недовольный взгляд. Я едва держусь, чтобы не прикрыться ладонями, приходится контролировать каждый жест, чтобы не выдать себя, не привлечь лишнего внимания к деталям.

— Я хочу есть, — произношу слегка капризно, вынуждая его поднять взгляд.

Хмурится.

— Даже в тюрьме кормят.

Хмурится еще сильнее.

Наверно, не подумал об этом, когда приволок меня сюда.

— Идем, — направляется к лестнице, даже не оглядываясь.

Уверен, что я поползу за ним.

И я ползу. А что еще остается делать? Охранников в доме нет, только мы с бывшим мужем, и я кожей чувствую, насколько сильно его бешу.

— Вперед, — Кирсанов не собирается играть в радушного хозяина. Скупо кивает на холодильник и плюхается за барную стойку, предоставляя мне самой разбираться со своим голодом.

Я н скромничаю — вытаскиваю сыр, колбасу, делаю пару бутербродов. Мне этого мало. Я так быстро запихиваю их в себя, что не успеваю насытиться, и живот по-прежнему сигналит недовольными трелями.

Макс не ограничивает меня. Сидит, уткнувшись в телефон и, кажется, даже не замечает моего присутствия. С кем-то быстро переписывается. Его губы изредка кривятся в легкой усмешке.

С кем он общается? По работе? С друзьями? Или с той самой, которая заняла мое место? С нормальной, ласковой и без гигантских тараканов?

— Черт, — шиплю, полоснув ножом по коже. На кончике пальце тут же образуется капля крови.

Я сую палец в рот и закрываю глаза, снова повторяя себе, что личная жизнь Кирсанова — больше не мое дело.

Мы просто бывшие. Враги.

Еще пара бутербродов улетают так же быстро, как и предыдущие два. Я все еще голодна, поэтому пользуясь мнимой свободой, накидываю в рот всего подряд, и не могу остановиться. Очередной беременный заскок — то куска проглотить без тошноты не получается, то готова жевать все, что не приколочено. Это сильнее меня, надеюсь Макс ничего не заметит.

С набитыми щеками оборачиваюсь, чтобы тайком взглянуть на него, и тут же впечатываюсь в прямой, вопросительный взгляд.

Во рту моментально становится сухо и невкусно, приходится запивать водой прямо из-под крана.

— раньше ты таким аппетитом не отличалась.

А я раньше и беременной не была.

Отложив в сторону обглоданный кусок, с трудом проглатываю:

— Это нервное. И после болезни…организм требует… Да и про запас…

Чувствую себя дурой. Мне кажется, что он насквозь меня видит, читает мысли, как раскрытую книгу:

— Про запас?

— Ты же не на курорт меня притащил, где круглосуточный all-inclusive.

— Ты права. Не на курорт.

От его тона я окончательно теряю аппетит.

* * *

Откладываю в сторону недоеденный бутерброд. Нервы и правда шалят, потому что теперь все съеденное внезапно просится обратно. Сажусь ровнее и с трудом сглатываю. Если повышенный аппетит я нервами объясню, то объятия с белым другом точно наведут Кирсанова на ненужные мысли.

Держусь. Сижу не двигаясь, в то время как он продолжает меня рассматривать. Невыносимо.

— Что дальше, Макс? Ты не сможешь вечно удерживать меня в клетке.

Он склоняет голову на бок, будто спрашивая: уверена?

Я ни в чем не уверена. Вся моя уверенность посыпалась еще несколько месяцев назад, когда вместо того, чтобы праздновать победу, я рыдала над штампом в свидетельстве о разводе.

— Есть много вариантов. Сдать тебя в полицию и нанять таких адвокатов, чтобы они тебя зарыли, или отвезти в такую глубь, где никто и никогда не сможет тебя отыскать, и сгноить в темном подвале. Или заставить отрабатывать, — выразительно опускает взгляд ниже.

Я вздрагиваю от этих слов и невольно сжимаю колени. Не хочу бояться, но боюсь.

— Ты же не такой…

— А какой я по-твоему? Влюбленный олень, готовый скакать по твоему приказу? Пешка в твоих играх? Или ты рассчитываешь на мое великодушие?

Я ни на что не рассчитываю. Мне бы просто уцелеть, не сдохнуть из-за того, что сердце разломано на осколки, и сохранить свою беременность в секрете.

— Сейчас мои люди ловят твою подругу. И когда она попадется, я буду решать, что с вами обеими делать.

У меня холодеет внутри. Я надеюсь, что Сашка послушается и заляжет так глубоко, что никто и никогда не сможет ее выковырнуть оттуда. Потерять и вторую сестру я не могу.

— Даже не думай.

Мы с Кирсановым достаточно прожили вместе, чтобы он тоже научился считывать мои порывы. Запирает балконную дверь специальный ключом и убирает его к себе в карман.

Ладно, побег через этот путь отменяется. Придется придумывать что-то другое, а пока…пока я бы не отказалась что-то сделать с нахлынувшим чувством острого голода. Я вообще ела что-нибудь, пока была в бредовом состоянии или духом святым питалась?

Живот откликается согласным урчанием. Таким громким, что Максим слышит его и опускает недовольный взгляд. Я едва держусь, чтобы не прикрыться ладонями, приходится контролировать каждый жест, чтобы не выдать себя, не привлечь лишнего внимания к деталям.

— Я хочу есть, — произношу слегка капризно, вынуждая его поднять взгляд.

Хмурится.

— Даже в тюрьме кормят.

Хмурится еще сильнее.

Наверно, не подумал об этом, когда приволок меня сюда.

— Идем, — направляется к лестнице, даже не оглядываясь.

Уверен, что я поползу за ним.

И я ползу. А что еще остается делать? Охранников в доме нет, только мы с бывшим мужем, и я кожей чувствую, насколько сильно его бешу.

— Вперед, — Кирсанов не собирается играть в радушного хозяина. Скупо кивает на холодильник и плюхается за барную стойку, предоставляя мне самой разбираться со своим голодом.

Я н скромничаю — вытаскиваю сыр, колбасу, делаю пару бутербродов. Мне этого мало. Я так быстро запихиваю их в себя, что не успеваю насытиться, и живот по-прежнему сигналит недовольными трелями.

Макс не ограничивает меня. Сидит, уткнувшись в телефон и, кажется, даже не замечает моего присутствия. С кем-то быстро переписывается. Его губы изредка кривятся в легкой усмешке.

С кем он общается? По работе? С друзьями? Или с той самой, которая заняла мое место? С нормальной, ласковой и без гигантских тараканов?

— Черт, — шиплю, полоснув ножом по коже. На кончике пальце тут же образуется капля крови.

Я сую палец в рот и закрываю глаза, снова повторяя себе, что личная жизнь Кирсанова — больше не мое дело.

Мы просто бывшие. Враги.

Еще пара бутербродов улетают так же быстро, как и предыдущие два. Я все еще голодна, поэтому пользуясь мнимой свободой, накидываю в рот всего подряд, и не могу остановиться. Очередной беременный заскок — то куска проглотить без тошноты не получается, то готова жевать все, что не приколочено. Это сильнее меня, надеюсь Макс ничего не заметит.

С набитыми щеками оборачиваюсь, чтобы тайком взглянуть на него, и тут же впечатываюсь в прямой, вопросительный взгляд.

Во рту моментально становится сухо и невкусно, приходится запивать водой прямо из-под крана.

— раньше ты таким аппетитом не отличалась.

А я раньше и беременной не была.

Отложив в сторону обглоданный кусок, с трудом проглатываю:

— Это нервное. И после болезни…организм требует… Да и про запас…

Чувствую себя дурой. Мне кажется, что он насквозь меня видит, читает мысли, как раскрытую книгу:

— Про запас?

— Ты же не на курорт меня притащил, где круглосуточный all-inclusive.

— Ты права. Не на курорт.

От его тона я окончательно теряю аппетит.

* * *

Откладываю в сторону недоеденный бутерброд. Нервы и правда шалят, потому что теперь все съеденное внезапно просится обратно. Сажусь ровнее и с трудом сглатываю. Если повышенный аппетит я нервами объясню, то объятия с белым другом точно наведут Кирсанова на ненужные мысли.

Держусь. Сижу не двигаясь, в то время как он продолжает меня рассматривать. Невыносимо.

— Что дальше, Макс? Ты не сможешь вечно удерживать меня в клетке.

Он склоняет голову на бок, будто спрашивая: уверена?

Я ни в чем не уверена. Вся моя уверенность посыпалась еще несколько месяцев назад, когда вместо того, чтобы праздновать победу, я рыдала над штампом в свидетельстве о разводе.

— Есть много вариантов. Сдать тебя в полицию и нанять таких адвокатов, чтобы они тебя зарыли, или отвезти в такую глубь, где никто и никогда не сможет тебя отыскать, и сгноить в темном подвале. Или заставить отрабатывать, — выразительно опускает взгляд ниже.

Я вздрагиваю от этих слов и невольно сжимаю колени. Не хочу бояться, но боюсь.

— Ты же не такой…

— А какой я по-твоему? Влюбленный олень, готовый скакать по твоему приказу? Пешка в твоих играх? Или ты рассчитываешь на мое великодушие?

Я ни на что не рассчитываю. Мне бы просто уцелеть, не сдохнуть из-за того, что сердце разломано на осколки, и сохранить свою беременность в секрете.

— Сейчас мои люди ловят твою подругу. И когда она попадется, я буду решать, что с вами обеими делать.

У меня холодеет внутри. Я надеюсь, что Сашка послушается и заляжет так глубоко, что никто и никогда не сможет ее выковырнуть оттуда. Потерять и вторую сестру я не могу.