18

Ида игнорировала звонки Дениса.

Правда, после случившегося, игнорировала всех. Паша звонил раз десять, Тамара Андреевна, даже один раз Геннадий Сергеевич позвонил.

Но рекордсменом был именно Денис. Вечером он уже успел набрать ей раз шестнадцать и не останавливался. Несмотря на то, что женщина кинула его номер в чёрный список.

“Поговори со мной”

Сообщение пришло с незнакомого и странного номера, но понятно от кого оно было.

“Бля, Ада! Поговори со мной!”

А потом под окнами:

— Ада, поговори со мной! – на весь двор.

Она сидела на кухне, пыталась читать, хотя мысли после тяжёлого разговора с Виталиной рассыпались, и оттого Ида скорее смотрела в книгу, чем читала. Нет. Не пыталась даже читать.

Виталина неровно, но достаточно глубоко спала в комнате, после унявшейся истерики.

Аделаиду же провернул рассказ девочки, которую она нашла совершенно никакой в фойе комплекса, после того, как сняла с себя коньки и переоделась.

Ремарки Кристины отчего-то сегодня саданули с такой силой, что сотрясли внутренности и Ида психанула. Второй раз получается? Накануне и вот… хотя обещала себе, что не будет, что всё будет, как раньше. Только этот взгляд Сорокина… тяжёлый и внимательный. Она не могла никакого действия сделать на льду, чтобы не чувствовать, как он неотрывно следует за ней, ведёт глазами.

Ида максимально абстрагировалась, но тут эта мелкая сучка, тявкающая, потому что остаётся безнаказанной?

Женщина сорвалась. Непростительно. Опрометчиво и глупо.

Добавила себе слухов в спину, как итог.

Ида не прыгала перед воспитанниками, никогда. Прыжки отрабатывала наедине с собой – ей было важно. Единственное, что она могла в своей жизни контролировать – свои возможности. И она делала это. И да, ошибка могла стать фатальной, привести к тому, что Ида никогда не сможет ходить, или…

Но она настолько отработала эти приёмы, так отшлифовала свои навыки, что эти действия выполнялись на автомате и внутри не скакало больше сердце, не выделялся адреналин – она прыгала, как ходила. Просто делала это сама с собой.

А последствия возможной ошибки её не волновали.

Наверное на это стоило обратить внимания, но Аделаида скрывала это ото всех… её кайф – в конце концов жизнь может оборваться в любой момент. Удар током или водителя не справившегося с управлением никто не отменял. Да?

Но всё это сама с собой. А тут… Шепелевская!

Аделаида ценила Тамару Андреевну, относилась, как к семье. Благодарна была за помощь и поддержку. И понятно, что не ожидала ничего иного, кроме взбучки и, логично, что Тамара Андреевна разозлилась и теперь не пустит на лёд.

Потом Ида извиниться, но в тот момент – она и правда взорвалась. Ещё и сказала про Артура! Так по-детски перенесла свою обиду на другого человека! Надо приводить себя в порядок – очень! Но тут случилась Виталина и её неподъёмное горе.

В сравнении всегда не так всё черно?

Аделаида отдавала себя фигурному катанию, потом воспитанникам.

Надрыв внутри Виты – проблемы с мамой, семьёй, с Николаем – отозвался в Иде. Как же это… вообще как можно на таком настрое кататься? И это же рабство, это же – Вита так отчаянно рыдала и закапывала себя в своём горе, в том, что виновата перед Николаем, которого так любила, перед мамой этой, стервой, которая сломала дочь, потому что… что? Не было у Иды внутри оправдания для такого.

У неё была как-то воспитанница, талантливая и способная, но, после не очень серьёзной травмы, ей стало сложно кататься. А вот мама считала, что не сложно и, поговорив с девочкой, Ида решила, что откажется её тренировать, попыталась поговорить с матерью, но та настаивала. И не отстала, пока дочка не попыталась нелепо натворить дел, навредив себе. Маму это включило – она услышала ребёнка. Девочка на лёд не вернулась, но сейчас живёт счастливой жизнью, приезжала к Иде как-то с сынишкой в гости. Благодарила за участие в её жизни, в сложный момент.

А Вита оказалась одна. Её никто не поддержал. Родители? Мать понятно. И ладно, Ида видела разных отцов. Но тренер – как можно было так себя вести? Аделаида была невероятно возмущена. Внутри буря бушевала. Вита же просто трудяга. Она превозмогала. И Иде стало страшно, потому что такие, когда отчаяние заполняет их, не делают пустых попыток в желании быть услышанными, такие совершают непоправимое.

И хотелось верить, что сейчас, выплеснув боль, Виталина отошла от этой черты, за которую ей нельзя.

Но сама Ида поняла, что её-то трясёт. Она-то не может уняться. Вся её собственная жизнь, все ошибки, решения, достижения, работа адская порой – оно накрыло с головой, встало комом в горле.

И оттого…

— Ада, бля, поговори со мной!

Она подскочила, когда поняла, что орали под окнами, не сразу осознала. Выглянула и узрела Дениса возле машины припаркованной во дворе.

— Ада! – не унимался он.

Судорожно схватив телефон, набрала ему сама.

— Ты что творишь? – зашипела Ида, как только получила ответ.

— Привет, – ему всё нипочём, как о стенку горох, просто непробивной. Даже смотреть не надо, чтобы понимать, что на лице улыбка эта на мильён.

— Ден, охренел? Что ты хочешь?

— Поговорить. Я поднимаюсь, решил предупредить, хотя… Ты меня вынудила!

— Нет, ты не можешь, нельзя! – всполошилась женщина, глянула в коридор.

— Я только поговорить, Ада, обещаю! – очень серьёзно отозвался Сорокин.

— Я не одна, – вынужденно призналась Аделаида.

Ден присвистнул. Мерзко так. Стал собой.

— Ну, и с мужем поговорю, – выдал он, явно ухмыляясь.

— У меня Виталина, – захотелось затрещину ему вылепить.

Ида и не поняла зачем пояснила. Особенно после этого свиста и… да и ора под окном! Охренел, засранец!

— Хм, – на пояснение выдал ещё более бесячий звук. — Тогда спускайся.

— Денис, – вздохнула, не видела его лица в темноте двора, но точно знала, что он на неё в окне смотрит. Стало интересно, что именно видит, насколько чётко и… ругнулась про себя на мысли.

— Тогда я поднимаюсь, что мне Витка, не видел что ли?

Ида видела, как мигнула сигналка автомобильная и Сорокин сделал уверенный шаг в сторону подъезда.

— Нет, – орнула Ида, потом снова оглянулась на коридор, на комнату, где спала Вита. — Не смей, Сорокин! Не смей! – прошипела.

— Тогда выходи. В машине поговорим. Или поднимусь и буду под дверью песни похабные горланить.

— Ты совсем?

— Думаешь, не умею? – Ида бы руку на отсечение отдала, что прищурился сейчас, гадёныш такой.

Как её только угораздило вляпаться в такого наглеца!

— Ща… что там? – он задумался на мгновение, — О! Эй, зазноба, выходи скорей во двор, – реально загорланил Сорокин.

— Сектор? Ты шутишь? – охренела женщина.

— Красную плесень ещё могу вспомнить, хочешь? А батя ещё Лаэртского гонял, – и тут она безошибочно определила ухмылку возникшую на его лице. — Спеть? Вот про тебя песня: “Если тебе охуительно плохо…”

— Денис! – Ида с ужасом подумала про жуткие песни, о которых знала. Аж передёрнуло.

— Что? Денис, ага. Вот про меня: “Наложууу большую кучу…”

— Не смей, я выйду, только замолчи!

— Так хорошая песня, – гоготнул он, — вообще же, даже без мата.

Ида хотела бы, наверное ответить, но у неё кажется истерика начиналась. Просто прекрасное завершение вечера.

— У тебя пять минут, – отрезал Денис. — “…я подружке у рояля карамелек, шоколадок, мандаринов и жувачек…”

Она поперхнулась воздухом и скинула вызов. Убедилась, что Денис вернулся к машине, потом пошла заглянуть в комнату, но Вита спала.

Будить её не стала, надела на домашнюю рубашку под шёлк, спортивные штаны и толстовку, кеды прямо на голую ногу и отправилась убивать Сорокина. Совершенно точно, он обязательно огребёт сейчас, она его покалечит… точно-точно, и разговаривать не собирается ни разу, и вообще!

Но когда вышла, а точнее вылетела, он уже обошёл автомобиль и как раз, убедившись в том, что Аделаида определённо вышла и идёт по направлению к нему, сел на водительское.

Ида ругнулась про себя.

— Ты, ты… – открыла дверь, но этот гадёныш действовал на неё совершенно немыслимым образом. — Что тебе надо от меня, Денис?

— Сядь, а? А то вышла голая в мороз и права качает, я одетый окалел, рили, просто положи свою попу на сидение.

Ей понадобилось какое-то время, чтобы восстановить равновесие своего душевного состояния, а главное, что когда она села, то поняла, что сидение тёплое. Глянула на Сорокина, она и правда готова была прибить его, но вот такая мелочь и испарилось всё – и негодование, и злость, да и мерзость дня…

— Что ты от меня хочешь, что? – запал спал, вопрос прозвучал, как мольба.

— Поговорить, – снова повторил он.

— О чём?

— О травме. Я не читал, но тут сегодня залез и…

— Там всё написано, – устало отозвалась Аделаида, внезапно утопая в этой усталости, вековой, как ей кажется.

— Ада, – вздохнул теперь Денис. — Тамара Андреевна за сердце схватилась, когда ты на выполнение прыжка пошла.

— Она постоянно хватается, – фыркнула Ида. — Двадцать лет назад… тридцать… ничего не менялось – вечно у неё в одном кармане валидол, а в другом валерьянка. Знаешь, эти маленькие жёлтые такие, в баночках были, – он кивнул, хотя она на него не смотрела, но движение головой уловила, — вот Шепелевская их на соревнованиях ела, как конфеты.

Аделаида потёрла лицо, ухмыльнулась.

— Он тебя уронил, – проговорил Денис, имея ввиду конечно Давыдова. — Специально? Там много, где написано, в блогах, неофициально, но…

— Он… он не хотел, – с трудом проговорила Ида, вспоминая. Во рту непроизвольно появился вкус горечи и крови. — Он… просто меня подкинул, чтобы… припугнуть, знаешь, как маленьких детей пугают…

— Чего? – возмущение из Сорокина попёрло так, что угнетающая атмосфера заполнила собой салон и Ида подумала, что было бы отлично сейчас окно открыть, чтобы будто выпустить эту тьму. — Ты пошутила? Ада!

— Он бы поймал. Но сам упал, понимаешь? Так случилось, не специально. Просто обстоятельства, просто – он подкинул и поймал бы, обязательно, но не поймал, потому что сам упал.

Как нелепая мантра, не иначе, Ида же столько лет оправдывала Артура. Она помнила его слёзы, помнила, как просил прощения в палате интенсивной терапии, как плакал. И как-то так… никто не взрывался такой яростной злостью на Давыдова, как сейчас взорвался Денис. Этого гнева было через край.

— У меня сто и одна шуточка, знаешь, бля… какого хера? И куда делся этот… – Денис проглотил ругательное слово, но и не обязательно было, и так всё понятно, без уточнений и цензуры.

— Он знал, что виноват, – Ида поняла с какой-то неподъёмной печалью, что до сих пор оправдывает своего партнёра. — Артур был очень ревнивым. Очень. Просто вот – надо, чтобы как он сказал и никак иначе. Я была младше него, меньше опыта, приходилось слушаться. А Паша… Паша, он тогда помощником тренера пришёл работать. По гимнастике.Оказалось у нас много общего. Ему лет двадцать было, музыка нам одинаковая нравилась, книги, кино. Но не было ничего, понимаешь? Паша ко мне относился скорее, как к сестре. Мы с ним кассетами обменивались, магнитофонными, – Ида усмехнулась. — А Артур злился. Вот и… и он ушёл из спорта после этого совсем. Женился.

— Счастливый мудак, – зло выдал Денис, вцепившись в руль. — Там написано, что он сидел.

— За непредумышленное, – прошептала Ида.

— Непредумышленное? – вцепился Сорокин.

И чего он решил в это?

— Жену в ссоре ударил, она упала, головой ударилась и умерла.

— Красавчик какой. Сначала тебя сломал, потом жену убил… просто!.. Пиздец!

— Денис он умер, умер… его больше нет. Какая разница теперь? – прошептала Ида.

— Сдох, сломав тебе, и не только тебе, жизнь, – не смог не заметить, зло и ядовито.

А женщина упрямо мотнула головой.

— Паша меня поставил на ноги. Реабилитация вся на нём была. Потом он в армию ушёл, а когда вернулся, сделал предложение, – Ида нахмурилась.

Пыталась ли переварить их с Павлом жизнь? Да нет, не пыталась. Какое это имеет значение? Ей надо было раньше заметить изменения, уловить их – они же так много значили друг для друга.

— А теперь кинул ради новенькой?

— Просто, – и Пашу Ида тоже оправдывала? За всё! — Я забеременела и мне сказали, что расклад из-за травмы такой – или я, или ребёнок. Причём ребёнок живой и здоровый только при самом замечательном раскладе течения беременности, если дохожу, но скорее всего… травма даст о себе знать намного раньше.

Она замолчала, ожидая, наверное, какой-то реакции от Дениса, но он промолчал, ожидая продолжения.

— Я очень переживала, мне казалось, что, ну, вот встала же я после травмы, снова на коньках, пусть, конечно, без возвращения в спорт, но всё же – говорили, что я не встану вообще. Ходить не буду, не то что кататься. Я думала, что раз там я справилась с телом своим, то беременность – это же… тоже самое… чего сразу, что надо прерывать? Но Паша, как и врачи, был за это…

— В пизду такой расклад, я бы на его месте тоже так сказал, – согласился Денис.

— Вот ему тогда чуть больше, чем тебе сейчас, было, – грустно улыбнулась Ида. — Он меня каждый день изводил, чтобы ехать к врачу, чтобы не рисковать, а я всё не понимала почему он так. И в итоге сказал “делай, как знаешь”, а я… я… на нервах выкидыш случился.

Снова повисло тяжёлое молчание.

— Мы с Пашей тогда чуть не развелись, – Ида вдруг поняла, что никогда ни с кем об этом не говорила.

Тамара Андреевна поддерживала, но вытаскивая на откровенные разговоры, придерживалась позиции – говори, что хочешь, а Аделаида молчала конечно о проблемах в семье. Марго скорее просто пыталась взбодрить, наваливала какие-то свои дела, вытаскивала из дома. Папа, который тогда уже очень болел, просто ничего не знал – она не хотела его тревожить своими бедами, хотя сейчас казалось, что он наверняка всё знал.

А теперь ведь нашла когда и, главное, кому рассказать – Денису!

— Наверное надо было, – заметила не без укола боли внутри. — Мы год сексом не занимались, варились в этом. Но пережили как-то… только, он же не должен теперь до конца своих дней вот так со мной – без детей, без надежды на будущее какое-то. И я понимаю… всё… ему всего сорок один.

Денис молча завёл движок, Ида уставилась на него в недоумении, а он повернул руль, выезжая с места парковки у дома.

— Что ты делаешь? – выдохнула она, понимая, что он уезжает. Собственно с ней вместе, слышала блокировку дверей.

— Жрать хочу, – выдал Сорокин, ускоряя автомобиль, на секунду, при выезде на проезжую часть, перехватил руль и пристегнулся, потому что машина начала подавать сигналы с требованием фиксации ремней безопасности. — Пристегнись.