12
Только петухи пропели, а Оливия уже на ногах: ей даже показалось, что она только что прилегла.
Она уже давно замечала, что ранняя побудка не утомляла её, а наоборот, дарила какую–то энергию.
Приготавливая завтрак, в этот раз она делала творожники, её мысли унеслись к Тимофею.
Не давало ей покоя вопрос: почему же всё так произошло? Неужели правда, что Фроська пошла на обман?
Разве она не понимает, что жизнь длинная и жить с человеком, который не любит тебя, а почти ненавидит, будет тяжело?
Или как говорят: стерпится – слюбится! А ей как жить? Придётся всё равно сталкиваться и с ней, и с ним.
Выдержит ли она, глядя на него, сдержит ли свою любовь к Тимофею, которая ещё сидит в её сердце, как заноза?
Не бросится ли к нему в объятия, переступая все приличия и устои?
Тимофей не смог отказаться от того, что сделал не по своей воле. Хотя все догадывались, что не по своему хотению он там оказался.
А он, как настоящий мужик, не отказался от своей ошибки — женился.
Неужели Фроська так сильно его любила, что пошла на обман? Или всё же зависть сыграла главную роль?
«Cамое главное — мне устоять! Боль уже уходит. А любовь…У тебя, в конце концов, были принципы: чужой мужик, он и есть чужой. А здесь тем более, — нет разводов.»
—Мам, там если сыр отнести, то я зараз, — сказал ей Иван за обедом, видя, что она складывает сыр для продажи.
—Отнеси, — согласилась Оливия, решив свести к минимуму встречи с Тимофеем и его семьёй.
И не удивилась помощи сына: он слышит все пересуды в деревне и сделал свои выводы. А такая опека над ней была продиктована его отношением к ней. Защитник!
—Сходи, возьми монетами, десять, как обычно, — отставляя чашки, сказала она ему.
—Угу, — с полным ртом ответил мальчик, уминая творожники и запивая травяным чаем.
—А я схожу за травами в лес, — прислушиваясь к звукам из кузни, она озвучила свой путь.
Тимофей работал: раздавался громкий стук молотка по наковальне, а значит, она спокойно сможет прогуляться по лесу и собрать травы или поздние грибы.
Не хотелось Оливии встречаться с ним: просто не готова она к этой встрече.
Собрала полную корзину лекарственных трав: корни девясила и дягеля, которые пригодятся при простуде и кашле, являясь противовоспалительным средством.
К ним рядышком пристроила корни солодки, — они тоже не будут лишними в домашней аптечке.
— Всё природное — никакой химии, — озабоченно вздохнула она, понимая, что страшат её болезни.
Привыкла к антибиотикам, как к панацее: а вдруг что не так и травы не помогут. Где искать помощь?
Нарвав веток облепихи, девушка несколько ягод отправила в рот, наслаждаясь их вкусом, который, как ей всегда казалось, отдавал больницей.
— Но зато полезная. Надо завтра с Марьяшей прийти и собрать побольше, — рассуждала она, направляясь домой.
И тут ей навстречу вышел Тимофей и устремился к девушке.
Она даже растерялась, точно же слышала доносившийся звон из кузни, когда пошла в лес.
Он что, караулил её?
— Люба моя, — крепко обнял Тимофей, жарко целуя в губы.
Оливия замерла на миг, но тут же ответила со всей страстью.
Где–то в подсознании мелькало, что это неправильно, но чувства говорили совсем другое.
Как же она соскучилась по его объятиям и манящим губам! Сладостный трепет пронзил девушку. Ей не хотелось прерывать пленительного поцелуя. Оливия пила его, будто умирала от жажды, будто задыхалась без воздуха. Он сейчас и здесь — только Он!
Эти поцелуи страстные и сладкие, как чистый мёд! Поцелуи, режущие, как нож — запретные, но желанные! Поцелуи, от которых всё горит внутри, но, не обжигая, а воспламеняя!
Сейчас для неё не существовало ни Фроськи, ни её поступка, ни его женитьбы, ни её принципов.
Были только чувства: яркие, безумные, захватывающие, пылкие!
Но постепенно всё же здравый смысл взял верх, и она уперлась ему в грудь.
— Пусти. Хватит! — прохрипела она.
— Люба, что не так? — удивился он.
— Что не так? Ты не понимаешь? Тимофей, у тебя жена есть, — попыталась она вразумить его, видя всё ещё затуманенный его взор от страсти.
— Не люба она мне! Опоила. Сам не помню, как оказался в постели. Ничего не помню! Только ты одна для меня люба и будешь одной на веки вечные, — прошептал он почти в губы.
— И что нам делать? Женой не смогу быть, любовницей не буду, так какой выход, Тимофей? — не давая себя больше целовать, задала девушка вопрос, вся замирая от его ответа.
— Не знаю. Я много думал, но не знаю. Убить её, что ли? – со злобой произнес он.
— Ты что, с дуба рухнул? Не смей даже думать об этом, — рассердилась она.
Немного помолчав и побыв в его объятиях, Оливия проговорила:
— Ты же мог отказаться, сказать, что опоила она тебя. В крайнем случае, уехали бы мы с тобой в другое место. А ты сразу жениться, — с обидой в голосе сказала она.
— Не мог. Этот позор на всю семью бы лёг, а у меня три сестры. Кто их замуж бы взял после такого? — тихо ответил он.
— Ты подумал о них, но не о нас с тобой! Молодец! И что дальше? Миловаться с тобой по кустам и прятаться? Ты это мне предлагаешь? – она вскочила и с яростью взглянула на него.
— Не говори так! Я к ней после той поганой ночи даже не прикоснулся. И клянусь, что она мне никогда не будет настоящей женой! Только ты и никто больше. Ни отдам тебя никому! — грозно произнёс он.
—Вот как! Значит, я не могу иметь своего счастья, а только красть его, как воровка! Нет, так дело не пойдёт! Расходятся наши пути, Тимофей. Прошу, если ты меня любишь, не подходи, даже не смотри в мою сторону! Ничего у нас с тобой не выйдет — разводов здесь нет. А мучить меня и себя не смей больше! Придётся нам идти разными путями по дороге жизни. Прощай! — и Оливия стремительно побежала от него, оставив свою поклажу на земле.
Бежала долго и быстро, боялась, что если бросится он вдогонку, догонит и не выстоит она перед его напором.
Предательница–любовь, которую она всё время прятала в глубине сердца, вспыхнула, как костер, опаляя весь разум и тело.
Девушка не видела, как Тимофей сел на поваленное дерево и, обхватив руками голову, шептал:
— Почему? Почему?...
Прибежав домой, взмыленная, как беговая лошадь, она опустилась на скамью и горько заплакала.
Малаша подошла и обняла её, тихо поглаживая по спине.
— Тихо, тихо, хорошая моя. Всё образуется потихоньку, — шептала она.
— Ничего не образуется. Так и будем рвать сердце друг у друга. Живём почти на одной улице, хоть из дома не выходи. Успокоилось сердце немного, а только увидела его и всё — сорвалась! Как жить–то дальше? Где взять силы? — шептала девушка ей.
Что могла она ей ответить? Кто не пережил такой любви, никогда не поможет и правильного ответа не подскажет.
— Время лечит: пройдёт немного и успокоится твоё сердце, — шептала Малаша ей в ответ.
Только бы убрать препятствие в лице Тимофея, но только куда ему деваться из деревни?
Если только хорошо подумает и отстанет от Оливии: приткнётся к своей жене, а там и детки внимание перетянут. А вдруг не перетянут?
«Ох, горька будет жизнь у них. Триединый, помоги!» — прошептала Малаша.
А утром Оливия нашла свою поклажу на пороге дома, поняв, что это он принес её из леса.
В этот же день она с Марьяшей отправилась в лес за ягодами, решив, что надо ей как–то справляться с этой задачей.
Прятаться и бояться встреч с ним — это значит признать своё поражение.
А то и так судачит вся деревня, что она не выходит из дома и прячется. Всё никак не успокоятся языки, обмусоливая каждое её действие.
То слух ходил, что Оливия с разбойниками была связана и поэтому осталась жива: она догадывалась, от кого этот слушок.
Только он быстро затих он за неимением доказательств. Не барствовала она, а работала не хуже других.
И вскоре все пересуды замолкни, по крайней мере, на улице. Пришли ранние холода, и кумушки уже сами сидели по домам, лишний раз стараясь не выходить из жилищ.
В этот год пришла зима раньше положенного срока, накрыв землю снежным ковром.
А молодые девчата так же собирались на посиделки, но уже там они занимались больше делами: пряли и вязали.
В такие зимние вечера к ней частенько приходила Дарья, и они занимались так же рукоделием, сидя за столом под зажжённые свечи.
Подружка рассказывала новости, и нет–нет, а разговор касался Тимофея.
Оливия узнала от неё, что нет мира в его семье. Ему домом стала кузница, и стал он походить на угрюмого медведя.
Фроська пыталась поскандалить, только он так посмотрел на неё, что после его ухода она полдня икала от испуга.
— Представляешь, как она его испугалась! Икоту успокоить не могли, — смеялась Дарья.
Разве можно что–то утаить в деревне? На одном конце чихнут, а на другом — здоровья пожелают.
Из правдивых уст Дарья знала, что Тимофей домой приходит только переодеться и поесть, и опять в кузню.
— И только скажи ему поперёк, — так посмотрит своими тёмными глазищами, что дух вылетает, — подытожила она разговор.
— Так были голубые у него глаза, как небо, — удивилась Оливия.
— Скажешь! Голубые. В них сейчас бушует только буря с грозой, а не голубое небо,— ответила она девушке.
— А может правильно, что вы с ним не поженились? Лютый он стал,— продолжила она.
— В каком смысле?
— Так видела, как он Фроську вожжами учил. Лежит она на земле, а он обхаживает её. Потом взял за волосы и прорычал, что если ещё будет ему подсовывать дрянь, то прибьёт. Я думаю, что она опять хотела его травой опоить и в постель уложить. Вся деревня знает, что она соломенная жена.
Не подходит он к ней, не милуется. Может, он и прав, что проучил её, дуру, только уж больно страшный вид у него был. Я сама перепугалась и тёку дала от их дома, — после недолгого молчания продолжила Дарья.
— Может, жизнь его сделала такой? Поживи с той, которая не нужна, и всё старается травой опоить, — задумчиво ответила Оливия.
— Может, ты и права, — уже задумалась Дарья. — А пусть поучит Фроську! Мне её ничуть не жаль! Чужой каравай оттяпала, да и подавилась! — и Дарья весело подмигнула Оливии.
Разговор утих, и они углубились в работу и каждая в свои мысли.
С ними за компанию сидела и Марьяша, которая училась вязать на спицах, но ей нравилось больше вышивать.
Показав ей вышивку ришелье, та постепенно втянулась в это занятие.
В ней было столько усидчивости и внимательности в таком возрасте, что Оливия удивлялась и радовалась, что ей точно необходимо заниматься таким видом рукоделия.
Она помнит своих детей, которые отличались повышенной подвижностью, и приходилось иметь много терпения для погашения их энергии.
А здесь наоборот: спокойные и внимательные дети.
Уже два окна красовались вышитыми занавесками с простым рисунком: цветы и листики. Закруглённые края занавески и вышитый орнамент делал их вид нарядным, и придавали какой—то уют в доме.
И сейчас они сидели и занимались каждая своим любимым делом.
— На праздник пойдёшь? Скоро колядки будут, — спросила её Дарья.
— Пойдём, обязательно пойдём. Других поведать и себя показать, — рассмеялась Оливия.
Надо же посмотреть на этот древний праздник! По рассказу Малаши, он приходится на день зимнего солнцестояния. А предшествует ему Корочун: в это время люди очищают и тело, и дух.
В такие дни стараются отпустить обиды, оставить ссоры и помириться, разрешить конфликты, расплатиться по долгам.
А день коляды — это праздник победы светлых сил: день начинает прибавляться, а ночь идёт на убыль.
— Идут! Идут! — прокричал Иван в приоткрытую дверь.
В этот день Оливия первый раз услышала, как весёлая ватага детей, девушек и парней подошли к её дому и остановились у порога. И стали спрашивать:
— Хозяева, можно ли Коляду покликать?
— Можно, — разрешила Малаша, вышедши ради такого случая.
Они все стояли одетые на крыльце и встречали колядовщиков, как их назвал Иван.
Получив согласие, те запели песню хозяевам дома, расписывая достаток и благополучие домочадцев.
Звучала весёлая музыка на гуслях и баяне: одни плясали, другие распевали колядки.
Некоторые были одеты в костюмы волка, медведя и других зверей.
А благодарили они ряженую толпу вкусным пирогом и цукатами из тыквы, которые приготовила Оливия для этого дня, только вместо сахара ей пришлось взять мёд.
А пирог в этот день делали круглым, как солнышко, поверху расположив полоски тесто лучами, исходящими из середины.
За щедрость хозяев их осыпали зерном и спели колядку, наполненную тёплыми пожеланиями и суля благополучие:
Сею, сею, посеваю, с Колядою поздравляю. Сею, сею, посеваю, счастья, радости желаю. Сею, сею, посеваю, ячмень жито посеваю, Чтобы в поле уродилось, чтобы в хлеву удвоилось, Чтобы дети подрастали, чтобы девок замуж брали. Сею, сею, посеваю, счастья, радости желаю. Кто нам даст пирога, тому полный хлев скота, Овец с овсом, жеребца с хвостом!
Зима — чудесное время волшебства, чудес, она как добрая сказка, как интересное приключение, в которой все актёры со своими ролями.
И сейчас весёлая ватага потянулась в другой дом, даря и там веселье и праздничный настрой, а она с детьми направилась к околице, где потихоньку собиралась вся деревня.
Там уже полыхал костёр. И парни готовились гонять «балду» — толстый обрубок бревна, который поджигается и прогоняется против движения солнца вокруг деревни.
Если удавалось прокатить «балду» вокруг деревни и вернуть обратно в костёр так, чтобы огонь не погас, то деревню в новом году ждало благополучие.
Но чтобы бревно точно не погасло, его умасливают, просто поливают маслом, или в бревне выдалбливают отверстие, в которое забивают паклю, пропитанную воском и маслом.
И сейчас парни обливали бревно обильно маслом и подожгли. С шумом и со смехом они покатили его по уже накатанной дороге, по очереди подгоняя его палками.
Все подбадривали их, и некоторые поспешили вслед за ними, наверное, для помощи. Остальные же стали водить хороводы вокруг костра, а смельчаки прыгать через него.
Звучали музыка и песни, слышался громкий смех, но все с нетерпением ждали парней, которые укатили «балду». И вскоре они показались, подгоняя горящее бревно.
Все дружно закричали, выражая радость, что бревно горит, и стали помогать его подталкивать в костёр, и вскоре тот запылал ярче, подпитанный промасленным деревом.
Оливия была так заворожена этим праздником, что не замечала ничего вокруг.
Со злостью на неё смотрела Фроська и её родные. С тоской —Тимофей, а парни бросали заинтересованные взгляды.
На ней было надето сюрко, отороченной мехом, и горловина плаща тоже была меховая.
Не отставала и одежда её детей: Оливия их тоже приодела в меха. И сейчас на неё поглядывали кумушки, как на выгодную партию для своих сыновей, разглядывая и обсуждая.
Только Оливии было не до взглядов: девушка наслаждалась праздником, веселилась и играла с детьми.
Её даже кто–то утащил к костру, и Оливии пришлось прыгать с ним через него, стараясь не спалить подол.
Костёр поутих немного, и тогда и девушки решились попытать счастье, прыгнув через него. А то можно было бы и подпалить свой подол.
Её то кружили в хороводе, то дети тянули покататься на горке, и она со смехом скатывалась вниз вместе с ними.
Везде царило веселье. Все вокруг шумели, смеялись, прыгали и обменивались шуточками.
А затем началась баталия снежками. За одной снежной стенкой, слеплённой из снежных блоков, спрятались девушки, а за другой такой же стеной — парни.
Оливия хотела посмотреть на веселье со стороны, но Дарья утащила её за стену и подмигнула:
— Лепи! Нечего стоять!
Налепив снежки, все приготовились. И… полетели снаряды, попадая то в стенку, то в зазевавшуюся персону, а то рассыпались веером, встретившись ещё в полёте друг с другом.
Азарт битвы захватил её: захотелось попасть в кого–нибудь после меткого попадания в своё плечо, который рассыпался холодным покрывалом и на лице.
Мгновенно стерев снег с лица, оставшийся пушистой каймой на ресницах, девушка подхватила его, сжимая в шарик.
Первое время посматривала на показавшихся парней из–за стены и бросала, но потом уже было не до этого.
С противоположной стены снежки летели градом, рассыпаясь снежным веером от прицельного попадания, и было впечатление, что число парней удвоилось.
Слишком град снежков был непрерывным и активным.
Она только успевала немного согреть руки своим дыханием — и опять в бой!
Смех, вскрики от снежного дождя и азарт битвы. Наблюдающие со стороны подбадривали, подсказывали, и некоторые, не вытерпев, бросались помогать
Игра набирала оборот, и натиск парней стал сильнее, и девчата скоро превратились в снеговиков.
Какие снежки? Оливия стояла по щиколотку в снегу, и ей казалось, что все парни только и стреляли в её сторону.
Чепец исчез с головы, не выдержав такого напора, плащ давно скинут, а снег забился под сюрко.
Когда–то заплетённая коса немного разметалась и скользила по груди как холодная змейка.
Лицо было мокрым от снега, но она чувствовала его жар, даже пушистые ресницы покрылись застывшими капельками воды.
Сквозь смех и снежки девушка поднимала снег, скатывала в шарик и бросала вперёд, понимая, что они проигрывают.
Ответный шквал снарядов заставил Оливию отвернуться и пригнуться, хоть как–то заслониться от холодного пушистого снегопада.
И услышала торжествующий крик, — их стену разрушали парни, развалив её своими телами.
Парни повалили девчат на землю, а те старались, смеясь, выбраться из плена…
Молодые люди крепко держали девушек и срывали поцелуи, требуя приз за победу.
Оливия даже растерялась, когда кто–то прижал её к своему телу и жадно поцеловал.
Поцелуй длился мгновение, но он был знакомый, родной, и она даже приоткрыла рот в ответ, но вдохнула холодный воздух.
Она не сомневалась, — это был Тимофей.
Очнувшись, она увидела девчат, ещё борющихся в снегу с парнями, а рядом с ней никого не было.
—Привиделось…, наверное, — прошептала Оливия.
Девчата выглядели такими же растрёпанными и мокрыми. И было, непонятно, от чего щёчки были у всех красными: то ли от мороза, а то ли от чего–то запретного.
За полночь они вернулись домой: весёлые, усталые и мокрые от снега. Маняша тоже не ложилась спать, дожидаясь их.
И с улыбкой встречала замороженные сосульки: на одежде висели комочки снега, от которых на пороге вскоре образовалась приличная лужа.
А утром на крыльце она заметила кузовок с леденцами на палочке, вспомнив свое детство, когда сами делали такие леденцы из сахара.
И девушка не сомневалась, что подарок оставил ей Тимофей. Прижав подарок к груди, она грустно вздохнула.
Постояв немного на крыльце, она отнесла гостинцы в дом, а сама направилась в сарай. Животные тоже ждали свой ежедневный подарок.