10
Счастливая Оливия, принарядившаяся в красивое платье, ждала родителей Тимофея. Она суетилась около стола, накрывая для завтрака, а сама обдумывала, чем будет радовать гостей.
И не знала, что с утра деревня гудела, как улей: Тимофея застали в постели с Фросей — дочерью старосты. Красивая, но криклива и с гонором: она давно посматривала с завистью на Оливию.
Та не хотела принимать, что достался самый красивый парень девке, которая — пришлая в этой деревне.
И никто не знал, каким способом Фрося его завлекла. Только утром проснулся он в её объятиях, застигнутый врасплох её же родителями.
Поднялся в доме шум, крики и все вытекающие требования от такого внезапного внимания к их дочке со стороны кузнеца.
Только ошарашенный вид незадачливого жениха говорил о другом, и по деревне пошёл слушок, что по своей доброй воле он маловероятно бы попал в её постель.
Накануне Тимофей приходил в дом старосты по делам, а как выходил, никто не помнит.
Деревня есть деревня: всё подмечает, всё видит и всё разносит по дворам.
Бабы быстро сложили два плюс два и сразу вынесли вердикт такому странному поведению незадачливого парня.
И уже кто–то вспомнил, что Фроська собирала траву незадолго до этого происшествия.
Видно, он опоён был дурман–травой и не помнит всего, произошедшего с ним.
—Оливия! Ты уже слышала? Ты только не расстраивайся, — попросила Дарья, войдя к ним домой. Выглядела она растерянной.
—Что случилась? И почему я должна расстраиваться? — улыбаясь, спросила она её, ещё не зная главную новость, будоражащую деревню.
—Так ты ещё не знаешь? – шепотом спросила Дарья её, прикрыв рот рукой.
—Говори толком, что я должна знать?
Оливия смотрела на подружку и не могла понять, что её так взволновало.
—Так…, твоего Тимофея застукали у Фроськи, — выдохнув новость, она села на лавку.
—Ты что говоришь? Не может такого быть! — не веря сказанному, она смотрела на неё с улыбкой.
—Так ты не подумай. Тимофей не по своей воле там оказался. Сказывают, что приходил он вчера к ним по делам, а сегодня вылетел из их дома: весь взъерошенный, глаза стеклянные, ничего не видящие. Озирается и ничего понять не может. А когда всё прояснилось — бабы и смекнули. Вероятно, Фроська опоила его, что он совсем ничего не соображал. Уже и день свадьбы назначили, — грустно закончила она.
Оливия пошатнулась и плюхнулась на скамью. Испугавшись за неё, Дарья подбежала к ней и подала кружку воды.
Ничего не соображая из–за пелены перед глазами, Оливия закрыла глаза.
Подруга села и обняла её, выражая поддержку. Только чем она могла ей сейчас помочь?
Малаша сидела напротив, и по её щекам покатились слёзы от обиды на людскую злобу и зависть.
Она даже и не сомневалась в словах Дарьи. Никогда бы Тимофей не отказался от Оливии.
—Триединый! За что ты так с ними? — прошептали её губы.
Оливия была настолько поражена такими известиями, что ходила несколько дней, как чумная, на автомате делая дела, не чувствуя вкуса пищи, а ночами стонала от предательства людей и тоски по своему любимому.
—Ты поплачь, поплачь, — уговаривала её Малаша.
Только слёз у Оливии не было, — она походила на холодную льдину — без эмоций и чувств.
Быстро прошли дни, и наступил день свадьбы — даже день совпал тот же, что она с ним обговаривала.
Как ни уговаривала Малаша её не ходить на гулянку, но Оливия отрезала:
—Хочу посмотреть в её бесстыжие глаза и на него в последний раз.
Нарядившись, она заплела косу и, повязав платочек на плечи, вместе с Дуняшей направилась на чужое пиршество.
Столы ломились заставленные едой, и стояли, чуть ли за воротами двора.
Не поскупился староста, который позвал всю деревню отпраздновать долгожданный праздник, заполучив такого зятя — красивого и мастерового.
Да и дочка засиделась в невестах, — скоро двадцать стукнет!
Дарья с опаской посматривала на Оливию, но та вела себя спокойно, шутила, разговаривала со всеми.
Все знали, что увела Фроська у неё жениха, и в этот раз сочувствовавших было больше, — ни одна девушка не хотела бы оказаться на её месте.
И никто не знал, как ей сейчас тяжело, как холодеет её сердце, как стон и боль рвутся из груди, как хотелось ей убежать и спрятаться.
Но она здесь и сейчас, и хочет показать, что она и с этим справится, что она сильная, и никакой мужик не заставит её страдать!
Оливия стояла среди гостей, с улыбкой поглядывая на весёлых людей.
Вдруг все заволновались, засуетились, — это жених с невестой показались на крыльце дома.
Невеста в красивом, вышитом белом, платье с венком из цветов на голове, вся светилась от счастья, свысока поглядывая на остальных незамужних баб.
Всем своим видом будто говорила, что это она выходит замуж за самого красивого парня, а каким путём это ей удалось, её уже не волновало.
Она достигла своей цели!
Фрося обвела взглядом всех и нашла ту — свою соперницу, которой, как она считала, утёрла нос.
Она хотела увидеть её потерянной, сломленной, но увидела холодный насмешливый взгляд, от которого вздрогнула и постаралась побыстрее отвести глаза.
Почему–то слишком стыдно вдруг стало смотреть в глаза своей соперницы!
Не такую она хотела видеть её: красивую, спокойную, гордую и такую взрослую!
Прочитав в её взгляде вызов, она поняла, что своим поступком не сломила её, а наоборот, закалила.
И у неё даже появился страх, что Тимофей никогда не забудет свою любовь, а ей придётся выпрашивать его внимание.
Когда она решилась на такой поступок, то никого не слушала, думала, что совместная жизнь и одна постель сгладит всё, и он примирится и будет с ней.
А там детки пойдут, а они обязательно объединят их в одну семью.
И он простит её со временем. Он такой телок: мягкий и сговорчивый, а с её характером она будет крепко держать его в своих руках.
Тимофей стоял, и слабая улыбка блуждала по его лицу. Только вид его говорил, что он подавлен и не рад всему происходящему.
Хотя старался и расправить плечи, и поднять подбородок, но не укрылось от людей его обеспокоенный взгляд, который блуждал по толпе.
Он искал ту, единственную свою любовь, и, встретив её взгляд, полный боли, пошатнулся.
Потому что померкло в его глазах от сознания, что он потерял её на веки вечные.
А что он хотел увидеть в её глазах? Он и сам не мог ответить на этот вопрос.
Но эта боль полоснула его как острый нож по сердцу, и заживёт ли эта рана?— он не знал.
Шум, весёлый гам, весёлые голоса. Свадьба набирала оборот, и хмельные крики: «горько» неоднократно звучали со всех сторон, заставляя молодожёнов вставать из–за стола.
Жених торопливо целовал невесту в щёку, опуская глаза, и садился первым на скамью.
—Ишь, совестливый, — прошептала Дарья.
— На чужом несчастье своё счастье не построишь, — тихо ответила Оливия, но её слова слышали и другие, сидящие вокруг, с интересом поглядывая на несостоявшуюся невесту.
Тоскливо посмотрев на жениха с невестой, она налила себе вина и, выпив залпом, прокричала:
—Горько!
Тимофей и Фрося вздрогнули от её звонкого голоса, а остальные притихли, ожидая то ли скандала, то ли истерик со стороны Оливии.
—Ну да, ну да, что за свадьба без драки? — проворчала она, но вышла из–за стола и по–хулигански пропела, притоптывая ногой, подняв высоко подбородок:
Шла по речке по дощечки, Мне сказали: «Упадёшь! Замуж за кого хотела, За того не попадёшь!»
Эх…
Кабы знала, не ломала, Вишенку не вызревши, Кабы знала, не любила, Милого не вызнавши.
Эх….
Подружка моя, Жили с тобой дружно. Я любила, ты отбила — Ссориться не нужно!
Эх….
Закончив частушки и окинув насмешливым взглядом всех, перекинув платочек на плечо, которым она взмахивала в такт, гордой походкой ушла со свадьбы, оставляя всех в растерянности, но никого она не оставила равнодушным.
От её частушек веяло смыслом: бледный Тимофей сжал кулаки под столом, провожая девушку взглядом побитой собаки, а Фроська поджала свои губы и вся словно окаменела. А у парней и девчат были восхищённые взгляды.
Оставив свадьбу, Оливия бежала по лесу на их место, чтобы там выплакаться вволю, выплеснуть всю боль, обиду, отчаяние.
Девушка не замечала, как ветки трепали её волосы и цеплялись за платье, как слёзы застилали глаза, и она их смахивала платком, который держала в руке.
Упав рядом с деревом, где они миловались с Тимофеем, девушка завыла, давая волю слезам.
Плакала долго, со всхлипыванием, переходящим в вой, то затихающий, то нарастающий.
Кто её сейчас услышит? Только деревья или птицы, которым нет дела до рыдающей девушки, оплакивающей свою любовь, которая вспыхнула, как яркая звёздочка на небе и погасла, не успев насладиться величием вселенной.
Её первая любовь с Коленькой была похожа на уютный костёр, горящий ярко от подбрасываемых в него чувств под названием любовь.
И поэтому тепла им хватило на всю оставшуюся жизнь, потому что они сумели сохранить жар любви в своих сердцах.
—Видно, я счастливую любовь всю испила в прошлой жизни, — прошептала она, поднимаясь с земли.
И девушке в шуме деревьев послышался последний разговор с Тимофеем:
—Люба моя, как мне хорошо с тобой, — шептал он, крепко обнимая её.
—Знаешь, мне иногда страшно становится, как будто это красивый сон. И однажды проснусь, а тебя нет рядом со мной! И нашей любви будто и не было, — опуская свою голову на грудь, поделилась она своими опасениями.
—Что ты говоришь? Наша любовь навечно. Только ты и я. Люба моя! Как я хочу тебя! — и его горячие губы накрыли её в страстном поцелуе.
—Не здесь, люба моя, не здесь,— увидев её согласный взгляд, улыбнулся и крепче прижал к себе.
Лёгкий ветерок коснулся её волос и лица, заставляя высохнуть слёзы, и нежно подул на искусанные губы, заставляя прийти в чувства.
—Дурёха! На что надеялась? Забыла, какие люди бывают? Тебе наука на всю оставшуюся жизнь. Проморгала ты своё счастье, Оливия! Тут свои устои — не такие, как в прошлой жизни. Раз напакостил, — так женись, — шептала она себе.
Вытерев слёзы, она ещё немного посидела, прислушиваясь к шуму вечернего леса.
Постепенно пришло успокоение в её сердце, и она решила, что надо жить и дальше — ей есть, за кого волноваться. Жизнь на этом не остановилась.
Видно, не судьба ей быть с Тимофеем, — каждый выбирает свой путь.
Устало поднялась и потихоньку направилась домой, поёживаясь от вечернего холода.
Опустошённая и выжатая до дна последними событиями, она брела по лесу, не замечая ничего на своём пути.
Вечерний лес о чём–то шумел, птиц не было слышно, и постепенно всё засыпало до следующего дня.
Она машинально сорвала травинку и стала её жевать, чувствуя на языке его сок.
Тихий лес провожал Оливию задумчивой тишиной, и тихий ветерок трепал её выбившие волосы из косы.
Только где–то на подсознании она, услышав голоса, насторожилась и остановилась.
Выглянув из–за дерева, девушка увидела Филимона и ещё двух людей, — одного из них она сразу опознала. Это был разбойник, напавший на обоз.
—Что, совсем ничего не узнал? — услышала она вопрос незнакомца.
Присмотревшись к нему, девушка отметила, что одежда на нём, что сюртук, что сапоги, были из дорогого и добротного материала.
Его с проседью волосы были зачёсаны назад, и только маленькая прядь падала на высокий лоб. Хищные глаза глядели холодно на Филимона, и весь его облик походил на хищника, вернее, на стервятника, разглядывающего свою добычу.
Весь его вид говорил, что он из благородных кровей и привык только повелевать.
—Ничего, господин. Не видела она ничего подозрительного. И денег у неё нет, а то давно бы накупила себе обновы. Вы ведь знаете этих женщин, — заискивающе тот залепетал перед ним.
—Он вёз большую сумму, и она не должна была пропасть. Может, ты её взял?
—Нет, что вы, господин….
—Кроме денег у него были бумаги, которые мне необходимы. Обыщи её дом ещё раз. Доложишь ему! — он ткнул кнутом в грудь разбойника и пошёл прочь от них.
Онемев от страха и понимая, что весь разговор касался её, девушка осторожно отступила назад и была прижата к телу одной рукой, а вторая закрыла её рот.
—Не шевелись, если хочешь жить, — прошептали очень тихо на ухо.
Она замерла, наблюдая, как опустело место, где только что были люди.
Сердце замерло от парализующего страха, и холодный озноб волной пронзил всё тело.
—У тебя есть те бумаги, о которых говорил господин? – прозвучал требовательный голос, всё также закрывая рот и не выпуская из объятий.
Она отрицательно замотала головой. Оливия и правда не знала, о каких бумагах шла речь.
В кошельках были только деньги и больше ничего.
—Забудь, что видела и слышала. Я сейчас отпущу тебя, ты постоишь молча, не оборачиваясь некоторое время, и только потом пойдёшь домой, — тёплый воздух опалил её шею.
Она утвердительно кивнула, стараясь выровнять дыхание: девушке казалось, что она не дышала всё это время.
Когда руки исчезли с её тела, она постаралась постоять на трясущихся ногах, но не смогла и тихо опустилась на землю.
И теперь её мысли о несчастной любви оттеснились на задний план, выдвигая вперед страх перед смертельной опасностью.
Как докажет, что не брала она никаких бумаг, даже в глаза их не видела? И что они сделают с ней, когда ничего не найдут?
И кто этот господин? Что ему надо? И почему он связан с бандитами?
—Неужели и тут есть типа крёстного отца? — нервно прошептала она, уже оглядываясь по сторонам.
—Интересно, а кто был тот незнакомец? Следил за ними или охранял их? Если охранял, то сдал бы меня. Нет, он точно тоже охотится за этими проклятыми бумагами. И он знает, кто я и что была в обозе. Выходит, он следил за мной..,— шептала Оливия, убыстряя шаг, стараясь побыстрее дойти до деревни.
—Да не знаю я о них ничего! — с отчаянием прокричала она в пустоту, останавливаясь от бега.
Выйдя на околицу, она услышала ещё не стихающие звуки свадьбы, весёлые голоса и крики «горько!»
И она, как бы ставя точку на этой страницы своей жизни, прошептала:
Ой, крута судьба, словно горка. Доняла она, извела. Сладкой ягоды — только горстка, Горькой ягоды — два ведра.
Войдя в дом под покровом ночи, она увидела, что Малаша сидит за столом со свечой и ждёт её.
В доме было тихо, только блики свечи танцевали причудливый танец на стене. И от колебания света отблеск их то удлинялся, то укорачивался.
—Ты как? — взволнованно спросила та.
—Всё нормально. Всё переболит, притупится, позабудется. Выстоим. Не повезло, что скажешь, — сев рядом с ней, она положила голову ей на плечо.
—А Тимофей не испортил тебя? — тихо спросила Малаша, обнимая её.
—Нет. Да и он оберегал меня, лишнего ничего себе не позволял. Только целовались. Для себя берёг, а вышло, что для другого, — прошептала она.
—Тогда поплачь, легче будет, — посоветовала та.
—Уже наплакалась, навылась. Завтра глаза не открою от выплаканных слёз. Малаша, меня сейчас не это волнует. Подслушала разговор, идя домой. И знаешь, кто там был? Филимон и разбойник — его я сразу узнала, хоть и смеркалось, и ещё какой–то господин. А разговор был обо мне. Они ищут какие–то бумаги, о которых я даже и не знаю. Они думают, что раз я выжила, значит и деньги, и бумаги я взяла, — выдохнув, она рассказала о подслушанном разговоре.
—А ты не брала? — спросила Малаша.
—Каюсь, деньги я взяла. Видела, как мужик что–то прятал под телегой. Деньги нашла, а вот бумаг там не было. Может, он в другое место спрятал, а, может, я и не заметила их. Нашла деньги и обрадовалась. Только тот говорил о большой сумме, а эти погоды не сделают для такого человека. Для него пятнадцать золотых, что мёртвому припарка.
—Не к добру это! Филимон — плохой человек, с гнильцом. А то, что с разбойниками дружбу водит — это совсем плохо. Тебе надо быть осторожной! А то, что деньги припрятала, тоже хорошо. Жизнь долгая. Давай спать. Всё у нас будет хорошо, — она погладила девушку по голове и тяжело поднялась.
Только Оливия долго не могла уснуть, прокручивая все неприятности, которые снежным комом настигли её.
И вопрос был только в одном: раздавит он её или рассыплется мягким снегом около её ног?
Оливия, проснувшись следующим утром, почувствовала, что она стала другой.
Подобно гусенице, вылезшей из своего кокона и превратившейся в красивую бабочку.
Было ощущение, что прошлая жизнь ушла, и она вступила в новую действительность.
«Повзрослела», — отметила она эти изменения одним словом, взглянув в зеркало и увидев грустные глаза.
Провела рукой по волосам и почувствовала руку Тимофея, который любил гладить её волосы и вдыхать их аромат.
—Чёрт, что за наваждение! — пробормотала она.
Оливия вышла на кухню, подумав, что хорошо, что петухи снова разбудили её так рано. Пусть все поспят, а то переволновались за неё.
А то она со своей любовью потеряла контроль над всеми делами, будто выпала из реальности.
Хотя она понимала, что дела делались и выполнялись с лёгкостью и вовремя: всё–таки любовь придавала ей силы.
Убрав свои чувства поглубже, она занялась повседневными делами, рассудив, что слезами и нытьём уже ничего не изменишь.
Мой милёночек уехал И отсюда не видать. Я девчонка молодая На него мне наплевать.
Её родные, подтянувшиеся позже к столу, наблюдали молчаливую Оливию, готовившую им завтрак.
Даже Марьяша понимала, что ей сейчас плохо, и поэтому все тихо сели за стол.
А на столе уже стояли гренки с ломтиками огурца и варёной крольчатины.
Запах чая из ягод и трав заполнил комнату и напоминал им о прошедшем лете с его жаркими днями и тёплыми дождями.
Немного перекусив, Оливия направилась убирать в сарае, — повседневные дела требовали заботы и внимания.
Корову уже не выгоняли на выпас и сейчас она соседствовала с кроликами.
Подкинув им сено, девушка подумала, что скоро придётся звать Архипа: самой убивать кроликов у неё пока не поднималась рука.
Ей пришлось отселить кролей от крольчих, чтобы они подросли, на зиму она решила оставить троих кролей.
Она вспомнила, как Архип показал процесс снятия и выделки шкур. Оказывается, он по молодости занимался охотой, но потом забросил это дело: завёл семью и работы прибавилось. Только иногда ставил силки в лесу.
—Для снятия шкурки нужна верёвка и крепкая палка, — вспомнился его рассказ и наглядный показ разделки кролика. — Палка заостряется с двух сторон…, разрезаем шкурку на задних лапках…, и вдеваем концы палки в прорези, распиная на распорке, затем подвешиваем его на верёвке, вот на эту перекладину. И начинаем снимать с задних лапок.
Показывая и рассказывая порядок снятия шкурки, он так шустро её снял, вывернув наизнанку, что девушка даже и моргнуть не успела.
Затем аккуратно разрезал брюшко и вынул все внутренности. Оливия отметила, что спокойно наблюдает за всем процессом без брезгливости, хотя в душе очень жалела кролика и в своей жизни ни разу не убила даже курицы.
В той жизни этого и не надо было делать, — магазин был рядом — пошёл и купил, и вся проблема решена, а здесь ей придётся привыкать к такому порядку вещей.
Другой мир и другое восприятие всего происходящего.
Архип внятно и доходчиво объяснил и сам процесс выделки шкурки, который занимал длительное время.
Вроде ничего сложного, но если она никогда этим не занималась, то ей показалось, что она провозилась с одной шкуркой целую вечность.
Иван тоже заинтересовался и внимательно наблюдал, а затем стал помогать Оливии.
Сначала они аккуратно удалили ножом весь жир и плёнку, затем протёрли кожу влажной тряпкой.
Мех почистили от всех загрязнений, вывернув наружу, и натянули на правилки, которые представляли собой, деревянные треугольные приспособления.
Затем шкурку положили сушить. А затем начиналось самое хлопотливое дело: отмока, мездрование, обезжирование…
На каждом этапе Архип помогал и подсказывал им, так что они получили мягкие шкурки почти через неделю.
Пока она их сложила, решив потом пошить детям что–нибудь меховое.