29

Брусчатка под ногами холодная даже сквозь тонкие подошвы шпилек. Ветерок треплет подол моего алого платья, и запах лепестков роз из мешочков в руках гостей смешивается с духами и нервозностью толпы. Организаторы в строгих черных костюмах суетятся, как муравьи, расставляя людей по краям ковровой дорожки. Их голоса, натянуто-вежливые, режут воздух:

— Пожалуйста, дорогие гости, займите свои места! Сейчас молодожены выйдут! Лепестки — вверх, когда появятся! Радости, улыбок!

Тетка Божены, та самая, что пыталась давить на жалость, отступает от меня. Ее круглое лицо все еще пунцовое от злости. Она бросает мне через плечо, шипя так, что слюна брызжет:

— Проваливай, пока цела! По добру, по здорову! А то сама потом пожалеешь, шалава!

Полина делает стремительный шаг вперед, подбородок вскинут. В ее глазах — не моя истеричная ярость, а холодный, стальной блеск, точь-в-точь как у Павла, когда он решает сломать сопротивление. Ее голос тихий, но пугает похуже крика.

— Ой, милочка, не на тех напали. За угрозы, даже такие жалкие, у нас принято отвечать. И отвечают жестко. Деревенщина.

Мурашки бегут по моей спине. Вот она, сила. Та самая, что позволила этой хрупкой девчонке загнать в стойло капризных бизнес-волков в отцовском филиале. Теперь у меня нет вопросов, как она это сделала. Она — его копия.

Организатор с милой, заученной улыбкой сует в мою руку маленький белый хлопковый мешочек. Он прохладный, набитый сухими лепестками, пахнет сладким увяданием. Пахнет концом. Рядом появляется Антон. Он тяжело вздыхает, поправляет очки на переносице. По пути он ловко выхватил свой мешочек у другого организатора.

— Поля, — его голос ровный, но в нем слышится сдержанное раздражение, словно он разбирает чужой бардак. — Наше место там, на лестнице. С этими тупыми лепестками. Идемте.

Полина закатывает глаза так выразительно, что это почти хамство. Я фыркаю, прижимая мешочек к груди:

— А твой отец охрану не вызвал? Чтобы старую мешанину скрутить и в мусорку вынести? Было бы логично.

Антон поворачивается ко мне. Его взгляд за стеклами очков — аналитический, усталый.

— Мам, он ради тебя сейчас и старается.

Я заливаюсь смехом. Заливистым, громким, нарочито бесстыжим. Звук разносится по ступеням, притягивая десятки глаз. Интерес, осуждение, предвкушение нового скандала — все смешалось в этих взглядах. Родня Божены багровеет, как один. Чей-то мужской голос вырывается из толпы:

— Бессовестная!

И тут раздается голос моей мамы. Ледяной, отточенный, как скальпель хирурга. Она выходит из дверей ЗАГСа рядом с Марией Николаевной. Моя бывшая свекровь держится с царственным достоинством, лишь слегка кивая в такт словам мамы:

— Бессовестные, дорогой, — мама делает паузу, давая слову повиснуть, — это любовницы в платьях невест. Это аксиома.

Поля фыркает, прикрывая рот рукой:

— Наши бабули в коалицию вступили? А десять минут назад друг друга сожрать готовы были!

Тетка Божены, опьяненная поддержкой кого-то из своих, выпячивает грудь:

— Семье бывшей жены тут не место! На свадьбе! Позор! Убирайтесь!

И тут громко, властно, раздается голос Игоря Ивановича — старого партнера отца и Пашиного отца. Он стоит чуть поодаль, попивая воду из пластикового стаканчика:

— Не место? — Его смех грубоватый, уверенный. — Дорогая, вы хоть понимаете, с кем породнились? Эта "семья", как вы изволили выразиться, повязана с нами всем: бизнесом, землями, общими проектами на миллиарды. Они будут не только на этой свадьбе. Они будут на крестинах вашего внука. На юбилеях. Возможно, даже в родильном зале, если потребуется! Так что привыкайте.

Мой папа, стоящий рядом, лишь вежливо, чуть иронично наклоняет голову в сторону Игоря Ивановича:

— Благодарю за столь… наглядный экскурс для новых родственников, Игорь.

Тетка Божены глотает воздух, как рыба, и резко замолкает, отступая в тень. Мария Николаевна вздыхает, поправляя свое бриллиантовое колье. Ее голос звучит громко, назидательно, для всех:

— Вот всегда так. Золушки лезут к принцам, думая только о карете да туфельках. А что за принцем стоит целое королевство, да еще и с драконами — об этом не задумываются. Деньги? Они лишь верхушка. А под ними — люди. И зачастую очень, очень неприятные и опасные.

Один из организаторов, бледный от напряжения, хлопает в ладоши:

— Господа! Пожалуйста! Свадьба — это праздник любви и верности! Улыбнитесь! Молодожены сейчас выйдут!

Любовь и верность. Эти слова режут слух. Я сжимаю мешочек с лепестками. Сухие лепестки шуршат внутри, как пепел. Я снова смеюсь, резко, вызывающе:

— Праздник любви? — Голос звенит. — Когда скучающий крокодил женится на тупой овце — это не праздник любви! И все вы, — я обвожу взглядом толпу, — прекрасно это понимаете! Я вот уверена, половина из вас уже мысленно делает ставки: когда у новоиспеченной женушки начнется первый нервный срыв? Через месяц? Через неделю? Сегодня вечером?

Из толпы, откуда-то справа, раздается насмешливый выкрик:

— А может, все ждут срыва у бывшей женушки?

— Не дождешься. Я сама из семьи крокодилов.

Слышу щелчок камеры. Кто-то из фотографов запечатлел, как я медленно поднимаюсь по лестнице.