42

Медленно распределяю плотный крем под глазами, на скулах, на лбу и щеках. Массирую кожу, которая уже давно потеряла упругость, но я не могу отказаться от давней привычки мазать лицо перед сном кремом.

Это стало своего рода успокаивающим ритуалом для меня. Я бы назвала даже мои процедуры красоты — медитацией, при которой я внимательно разглядываю свое морщинистое лицо, в попытках увидеть ту молодую девчонку, которой я была, но тщетно.

Даже в груди от нее ни следа не осталось.

Грустно?

Отнюдь.

Я приняла свой возраст. Приняла жизнь и попытки найти себя прежнюю тоже, по сути, стали привычкой.

Ну, вдруг увижу ту глупую Вику, которая верила в любовь?

Саша заходит без стука, когда я провожу жирными от крема ладоням по шее. Недовольно кошусь на него:

— Ты еще не спишь? Почему?

Мой вопрос останавливает от следующего шага. Я не позволяю ему зайти в мою комнату дальше положенного.

— Да что-то не спится, Викусь.

Что-то меня утомила сегодня свадьба Паши с его шалавой. Поэтому сил на мужа у меня - минимум.

— Снотворное в аптечке, — я вновь невозмутимо гляжу на свое отражение. Строгая старуха смотрит на меня, — на бутыльке красная наклейка.

— Не хочу я снотворное, — мрачно говорит он.

Я тяжело вздыхаю и цыкаю:

— Мне, что, тебе колыбельную спеть тогда?

Я люблю Сашу. В свое время я приняла его таким, какой он есть. Гулящим кобелем, у которого был своеобразный взгляд на жизнь: девки на стороне ничего не значат.

Я согласилась с ним.

Но… до этого принятия я любила Сашу иначе. Это была яркая, идеализированная и мощная любовь, от которой душа пела… Клише, но мир до осознания Сашиного паскудства был другим. Я видела в нем только хорошее и доброе, а потом… я поняла, что реальность — дерьмо и люди в ней тоже — дерьмо.

И я ничем не лучше.

— А, может, я бы не отказался от колыбельной… — хмыкает Саша.

— Это был сарказм, Александр, — закручиваю крышку на банке крема. — Не буду я петь тебе колыбельную.

А моя дочь взбунтовалась против мужского скотства. Отказалась его принимать.

Моя дочь…

Закусываю тонкие губы и медленно выдыхаю. При нашей первой встрече, я хотела ее задушить или даже кинуть в стену, но она проснулась, зевнула и улыбнулась мне беззубым ртом.

Саша тогда, молодой, красивый, сильный и властный, заявил, что это теперь моя дочь. Я помню его высокомерие в тот день, а сейчас…

На пороге моей спальни стоит старик. Нет, он, конечно, крепенький старик и можно ему дать не семьдесят, а шестьдесят, но все равно он постарел.

Может быть, я поэтому с ним осталась? Поэтому молчала на все его измены, потому что знала, что он обязательно постареет и что это будет самым страшным наказанием для него?

Я хотела увидеть его старым? И растерянным?

— Викусь…

Я распускаю мои седые волосы и тянусь к расческе. Вновь смотрю на Сашу через отражение.

Та шмара продала Миру за дом, машину и счет в банке. После она вышла замуж, родила новых детей и сейчас играет перед всеми приличную бабушку, которая очень любит внуков.

Провожу щеткой по волосам и Саша делает шаг. Я застываю и прищуриваюсь на него:

— Чего тебе?

Он ищет моего внимания. Моего тепла. Моей близости, но я… в своей извращенной любви отказываю ему. И наслаждаюсь.

— Ты опять на меня рычишь? — улыбается он.

В халате из клетчатой шерсти поверх полосатой пижамы за несколько тысяч долларов он лишился своей хищной агрессии, которая приходит к нему, когда он надевает деловой костюм.

Позади меня стоит уютный домашний старичок. Смотрю на него сейчас с уставшим снисхождением.

А в семнадцать лет я даже моргнуть не могла рядом с ним. И забывала, как дышать. Сейчас дыхание ровное. Сердце бьется без обрывов и разгона.

— Может, я сегодня посплю с тобой?

— Ты обалдел, Саша? — смеюсь и провожу щеткой по волосам, не спуская взгляда с Саши. — Шутить изволил?

— Ты же моя жена…

— И что? Я непростительно долго твоя жена, — пожимаю плечами. — Может… — я встаю и откладываю расческу. Медленно разворачиваюсь к моему уютному домашнему старичку, — девочку тебе вызвать, чтобы согрела и спела колыбельную?

Глаза Саши вспыхивают яростью, и пока он не опомнился, я тихо и спокойно продолжаю:

— Кстати, скоро придется рассматривать варианты сиделок, — плыву в гардеробную, где скидываю халат.

— Вика! Ты свой острый язычок прикуси!

Возвращаюсь в спальню.

За гневом вижу его мужское отчаяние.

Он — старый. Он это понимает и ему страшно перед тем, что он в том возрасте, когда разговоры о сиделках и похоронах — логичны.

— Я тебя, что, обидела? — спрашиваю и взгляда не отвожу от гневного лица, в котором больше не вижу того наглого семнадцатилетнего красавца с большими планами на жизнь.

Сейчас у него один план — позорно не сдохнуть, ведь можно умереть очень некрасиво.

— В кои-то веки я хочу побыть с тобой…

Я касаюсь его щеки ладонью. Кожа тонкая сухая, а под не напрягаются мышцы. Заглядываю в его глаза. Белки глаз немного пожелтели, а лопнувших кровеносных сосудов стало больше.

— Прости, я неудачно пошутила про сиделку.

А после разворачиваюсь и шагаю к двери спальни. Саша спрашивает:

— Ты куда?

— Схожу за снотворным для тебя, — оглядываюсь.

Да, определенно, поэтому я и осталась с Сашей, чтобы увидеть его однажды таким: злым и беспомощным.

— Мне не нужно снотворное! — гаркает он. — Мне нужна ты! Ты!