41

— Папа? — не верит своим глазам, а я бессовестно отпихиваю его в сторону и захожу в его квартиру.

У него, как обычно, чисто и прибрано.

— Ты, что, не ждал меня? — оглядываюсь я и усмехаюсь, — или кого-нибудь на моей свадьбе подцепил и… я помешал.

— Нет, — он с осуждением вздыхает, оскорбленный до глубины души, — я вернулся уставший и лег спать.

Я напрягаюсь. Я до этого момента совершенно не интересовался личной жизнью сыны, а сейчас понимаю, что зря.

— У тебя девушка есть?

— Папа, ты пришел поговорить о моей личной жизни?

— Девушка есть? — строго повторяю я и медленно к нему разворачиваюсь. — Это серьезный вопрос…

— Не твоего ума дело, — строго отвечает он и прищуривается за очками, а после закрывает дверь на несколько оборотов. — Ты лучше скажи, куда со свадьбы-то сбежал?

Проходит мимо в сторону кухни.

— К твоей маме, — следую за сыном.

— Дай угадаю, она тебя выгнала.

— Нет, не выгнала, — вздыхаю я.

Антон останавливается и удивленно оборачивается через плечо. Вскидывает бровь:

— А если она тебя не выгнала, почему не остался?

— Какой деловой, — смеюсь я, — я тебе не могу ни вопроса о девушках задать, а ты прямо в душу лезешь.

Антон зевает прикрывая рот кулаком и заходит на кухню. За окном уже задается рассвет. На кухне серо и неуютно.

Антон достает банку с кофе, кофемолку и турку. Он будто потерял ко мне интерес. Будто я стал для него мебелью, но… вот такой у меня сын.

Фиг его разгадаешь, что у него в голове и сердце. Да, отличный дипломат из него выйдет.

И ведь детстве тоже был таким. Слишком серьезным.

— Слушай, Антошка…

Я иду на провокацию. Он же уже взрослый мальчик и вряд ли ему понравится, когда его называют Антошкой.

Хотя… он для меня и есть Антошка. Всегда ребенок, пусть и очень серьезный.

Антон лишь хмурится на Антошку. Засыпает кофейные зерна в кофемолку.

— Что, пап?

— Я пришел как бы учить тебя жизни, — сажусь на стул.

Антон включает кофемолку. Тихий гул заполняет кухню, и Антон, придерживая крышку кофемолки, опять зевает и сонно тянет:

— Так себе ты учитель, пап, — выключает кофемолку и вновь оборачивается, — слить кучу бабла на свадьбу с шалавой, а после просто взять и уйти.

Ни осуждения, ни возмущения. Просто констатация факта.

— Жизненные уроки, знаешь ли, они дорогие, да, — хочу улыбнуться, но лицо простреливает боль, — зато ты на моем анти примере знаешь, как не надо.

— Теперь бы знать, как надо.

Он засыпает в турку кофе, наливает воду из графина и медленно перемешивает воду с кофе длинной ложечкой.

— Для начала девушку заведи, — говорю я. — Надо начать с этого. Вот. Влюбись. Женись. Роди нам с мамой внуков. Троих.

— А потом разведись, — Антон с тихим стуком ставит турку на керамическую плиту.

В это стуке я слышу всю его ярость и обиду за наш с Мирой развод. Это пострашнее криков и обвинений.

Кухню заполняет густой терпкий запах кофе. Я делаю глубокий вдох, наслаждаясь моментом раннего рассвета и строго заявляю:

— Совершенно не жалею, что был женат, Антон. И тебе советую… — делаю паузу, — но только женись по любви…

— А разводись по ненависти, — хмыкает.

Я не на шутку пугаюсь того, что мой сын может остаться холостяком. Наш с Мирой развод убедил его в бессмысленности брака и семьи.

Зачем влюбляться, тратить силы, время, идти на компромиссы, если в итоге ждет развод?

Антон у меня максималист.

Он разливает черный густой кофе по крохотным чашечкам, а я с отцовским отчаянием смотрю на его напряженную спину.

— Ты сейчас во мне дыру прожжешь, папа.

— Ты не можешь лишить меня удовольствия быть вредным свекром и любимым дедушкой, Антон, — тихо проговариваю я. — Это нечестно. Ты и сам себя лишаешь многих радостей…

— Так ты от радости завел другую женщину и развелся? — Антон ставит передо мной чашечку с кофе и внимательно вглядывается в мой уцелевший взгляд.

— Когда была радость, то не было другой женщины, Антон, — глуху отвечаю я и взгляда не отвожу. — Просто… радость ушла…

Во рту горько и подташнивает. Наверное, я сейчас выгляжу в глазах сына очень жалким и убогим.

Зря я пришел.

Я не хочу быть для сына слабым ничтожеством, который со слезами на глазах рассуждает о браке и любви.

Лучше быть агрессивным, самодовольным уродом, чем честным слизняком для сына. Пусть лучше ненавидит меня, злится, обвнияет, но не жалеет.

Я резко встаю и молча разворачиваюсь к двери.

Я сбегаю.

— И куда ты?

Я молча делаю шаг. Нет, не готов я к откровениям с сыном.

— Да сядь ты! — гаркает он неожиданно громко и резко.

Я аж замираю. Удивленно оглядываюсь, и Антон медленно выдыхает через ноздри, а после поправляет очки на носу.

— Ты умеешь кричать? — удивляюсь я.

— Я сварил кофе, — он вновь переходит на спокойный тон, — и ты выпьешь этот кофе. Раз приперся, то так просто не уйдешь. Ты меня поднял с кровати, заставил проснуться… Антошкой меня назвал…

— Антошка тебя все же бесит? — спрашиваю я.

— Неимоверно, — цедит сквозь зубы. — До трясучки. Даже мама меня никогда Антошкой не называла…

Я медленно возвращаюсь на стул, подхватываю чашку за тонкое ушко и делаю глоток под пристальным взглядом Антона. Кофе — горький. Такой горький, что у меня аж слезы выступают.

Антон садится напротив меня. Выдерживают паузу в минуту и спрашивает:

— Теперь-то радость к тебе вернулась, м?

— Нет, — честно отвечаю я, — мне сейчас… грустно, — сглатываю. — Мои дети выросли, мне самому сорок пять, брак разрушен и мы с твоей мамой многое забыли.

— Так вспоминайте, — Антон прищуривается и невозмутимо делает глоток, — а потом уже ко мне приставай с разговорами о внуках.

— Но хотя бы надежда есть?

— А у вас с мамой она есть? — отвечает вопросом на вопрос.