40

— Вы с Пашей, конечно, устроили самый настоящий бардак, — ругается мама, — мне с твоим папой и его родителями, будь они неладны, пришлось объяснять гостям и родственникам, почему жениха сменили…

Тон мамы как всегда возмущен, но истинного гнева я под ним не чувствую.

— Как там Божена? — зачем-то спрашиваю я.

— Когда мы уходили, то ревела за столом рядом с Ваней, который обещал ей любовь до гроба… — мама вздыхает. — Я, кстати, не удержалась… и тост им сказала. Кстати, кто-то из наших остался. Я бы тоже осталась, но…

— Неприлично, да? — заканчиваю я.

— Странно, — вот теперь голос мамы злится. — Ты зачем мне звонишь?

— У нас тут спор… — подает голос Павел.

— Паша?! — мама аж кашляет от неожиданности. — Так ты к Мире все-таки сбежал?

— Мам, — я торможу ее. — У нас тут спор. Паша говорит, что наш первый поцелуй был в гараже, а я настаиваю на беседке.

— Какие у вас разговоры, — мама смеется.

— Мама! — повышаю голос.

— Да на кухне это у вас было, — мама вздыхает. — На нашей кухне. У холодильника. Этот негодник зажал тебя в углу…

— Точно, — Паша кивает. — На кухне.

И правда.

Теперь вспоминаю, как я лезу за молоком… делаю быстрый глоток из бутылки, возвращаю ее в холодильник, а тут подкрадывается со спины Паша и спрашивает, что я делаю.

Я вскрикиваю, разворачиваюсь к нему, а он мне заявляет, что у меня молоко осталось на верхней губе.

Я хотела вытереть рукавом джемпера, а он взял и поцеловал меня.

Сглатываю, и по спине, как тогда прокатывается волна жара, а затем мурашек.

Я тогда сбежала из кухни, потом столкнулась с мамой у лестнице и она спросила, что случилось, а я взяла и призналась, что Паша меня поцеловал.

Она фыркнула, что рано я даю ему себя целовать. Неприлично. Хотя мне уже восемнадцать было.

По-моему в восемнадцать лет неприличных поцелуев не бывает.

Я медленно отодвигаю от себя почти пустую бутылку молока и тянусь к телефону:

— Ладно, мам, спасибо.

— Как ты могла забыть свой первый поцелуй? — мама намерена меня немного повоспитывать. — Ты меня удивляешь, Мира.

— То есть к Паше у тебя претензий нет?

— К Паше претензии будут у его мамы, — хмыкает. — Мы с ней тогда так распереживались за вас, а вы взяли и забыли.

— Спокойной ночи, Виктория, — Паша сбрасывает звонок и откидывается на спинку стула.

И опять на кухне молчание. Я и Паша смотрим на бутылку молока и вздыхаем. Забыли, перепутали и… как же это было давно.

Непростительно давно.

Даже не верится, что мы были глупыми восемнадцатилетними, которые прятались от родителей, чтобы пообжиматься и поцеловаться.

Никто из нас тогда не думал, что нам будет по сорок пять лет.

— Что-то еще грустнее стало, — Паша постукивает пальцами по столешнице.

Я смотрю на Пашу, а он на меня, и я готова заплакать, потому что… и правда очень грустно, что наши восемнадцать лет остались в прошлом.

Наверное, я и забыла наш первый поцелуй, чтобы сбежать от грусти и тоски по юному лету у холодильника, у которого меня однажды поймал наглый Паша. У него тогда волосы были не та коротко стрижены, а на лбу не было этих глубоких морщин от гнева и раздражения.

— Паш, что с нами стало?

И спрашиваю не я, а та девчонка, которая краснела на семейных ужинах от подмигиваний юного Паши. От его ухмылок и воздушных поцелуев украдкой.

Я-то прекрасно знаю, что с нами произошло, а та я из прошлого в шоке.

Развелись?

— Не знаю, — Паша пожимает плечами, — а когда я искал ответа у моих родителей… то они советовали раздельные спальни и подождать, когда… все успокоится. Как сказала моя мама, все однажды устаканиться и ты успокоишься.

— Мы могли бы стать копиями наших родителей, — отворачиваюсь от Паши, — может быть, так было бы проще.

— Тогда бы я не увидел тебя в красном платье и на шлюшьих шпильках.

Паша хочет засмеяться, но у него не выходит . Он лишь тяжело вздыхает. Хрипло и прерывисто.

— Я теперь думаю, что я разучился любить, Мира, — тихо признается он. — Что я это оставил там, в прошлом, а теперь любить не умею… Да, мне понравилось, что ты устроила бунт. Платье, каблуки, но… Я же до этого любил тебя без бунтов, — смотрит на меня одним уцелевшим глазом, — и без бунтов хотел. Мне было фиолетово в каком ты платье и каких туфлях. Хоть в мешке из-под картошки…

— Я знаю.

Слабо улыбаюсь я.

Паша медленно встаёт. Тень от холодильника падает на него, делая синяк ещё мрачнее, а морщины у глаз – глубже. Он тянется к бутылке молока, вертит её в руках, будто ищет на стекле отпечаток её тогдашних губ.

— Знаешь... — голос у него тихий, хриплый, как будто сквозь песок. — Я ведь тогда, когда целовал... Испугался. Дико испугался, что ты сейчас дашь пощечину. Или крикнешь, чтобы я проваливал. А ты... Ты только глаза округлила. Как сова.

Он ставит бутылку на место с глухим стуком:

— Я пойду.

— Куда?

— Поеду к Антону, — идет к двери, — мне сейчас нужен мой сын. И ему будет полезно посмотреть на избитого несчастного батю после свадьбы на любовнице. Я моего отца, — он оглядывается, — таким никогда не видел.

— Ну, твой отец при жене остался, а на любовницах и не думал жениться.

— Видишь, я тоже бунтую, — криво через боль ухмыляется, — кстати… я завтра утром заеду, Мира.

— Зачем? — задерживаю дыхание.

— Повезу к биологической матери, — отвечает коротко и четко, а после секунды моего шокированного молчания, — поэтому иди спать и хорошенько отдохни.

— Откуда…

— Твоя мама дала мне адрес, — вздыхает, — теперь я понял, из-за чего в прошлый раз Виктория полезла к моей маме с дракой.