39

— Да поздно уже, — вздыхает Паша, когда я ему протягиваю пакет со льдом.

я тоже вздыхаю, а после… одной рукой придерживая бывшего мужа за затылок, я прижимаю лед к его опухшей роже. Он аж вскрикивает. С громкими матами.

— Какой ты неженка, Паша, — хмыкаю я.

— Больно, Мира, — рычит он.

— Сам подставился, — прижимаю лед к лицо Паши сильнее. — ты же видел, что таким кулаком, как у Вани, можно сваи забивать.

Моим пальцам тоже больно от холода, но я терплю. Мне эта боль нужна, чтобы напомнить — я еще жива.

— Ты можешь так не давить… — шипит Паша. — какая ты у меня нежная кошечка… аж плакать хочется…

Убираю пакет со льдом и заглядываю в уцелевший взгляд Паши. Другой совсем заплыл.

— Нежная кошечка у тебя теперь Божена.

— Теперь она тоже будет бывшей женой, — хмыкает Паша самодовольно, и опять рычит от боли, когда я припечатываю пакет со льдом в его рожу.

— Как я могла столько лет с тобой прожить?

— Любила, — бубнит под пакетом Паша. — А как меня такого не любить-то было?

И непонятно, он сейчас смеется или плачет от боли.

— Любила, — соглашаюсь я. — Так любила, что аж сама не верила в свое счастье.

Грустно.

Я вроде помню, как Пашу любила и как сердце колотилось, но все эти воспоминания покрыты пылью тоски и разочарования, которое поселилось в сердце после… да, наверное, после двадцати лет брака все начало скатываться к молчаливым вечерам и к желанию повернуться спиной, когда ложились спать.

— Справедливости ради, я тоже любил. Такой же тупой, как Ваня был.

— Зато сейчас ты умный. Рога наставили, а ты и рад, — цыкаю, — все, давай сам держи пакет. У меня рука замерзла.

Паша сменяет мою руку, и я прячу замерзшую ладонь в подмышку. Сажусь за кухонный стол рядом с Пашей.

— Я думала… Думала, а был бы толк, если бы два года назад ты сказал, что хочешь развестись… Сказал бы мне, а не своей маме… — я кисть почти не чувствую. — Не было бы толка. Я бы невероятно оскорбилась, поругалась, заявила бы, что ты с жиру бесишься и что у нас ведь все хорошо…

— Ну, мне мама примерно то же самое сказала, — Паша отвечает спокойно, — что я лишь подниму скандал, а есть ли в нем смысл?

— Если так… то когда был тот момент, который все определил? Тот момент, когда мы могли…

А вот тут и самая главная проблема для все семей и брака.

Не существует того самого момента, когда можно все предотвратить и осознать. Семьи к разводам идут годами. Медленно и верно.

А потом… раз и все ломается, потому что ничего не осталось.

Мы просто... перестали друг друга видеть. Слышать. Перестали замечать, что «всё хорошо» — это не про тишину за ужином и спину в постели.

Это про... про желание что-то сказать. Про желание коснуться просто так. А у нас это желание усохло. По чуть-чуть. Каждый день по чуть-чуть.

Наш брак как дерево, ствол которого изнутри жрали черви. Стояло годами зеленое, а потом рухнуло.

Все еще зеленое, но мертвое. Мертвое изнутри.

На кухне повисает тягостное молчание. Боль в ладони сменилась неприятным жжением. Я вытаскиваю руку из-под подмышки, разминаю онемевшие пальцы.

— Я лишь помню тот день, когда захотел развода.

— Что тогда было?

— Я проснулся, — переворачивает пакет со льдом, — а ты спишь. И в комнате такой сумрак холодный и ты сопишь в подушку. И не хочу, чтобы просыпалась…

— Паша, блин!

— Да не в том смысле! — повышает голос. — Ты проснешься и начнется вся эта канитель с завтраком, кофе, тупыми пожеланиями хорошего дня, дежурными поцелуями… Эта игра мне поднадоела.

— А я спала и ничего не подозревала… Хотя подозревала же, — фыркаю сама на себя. — Чо уж теперь… просто решила об этом не думать.

Зеваю.

— И самое забавное это то… — я смеюсь, — что даже сейчас я ничего не хочу исправлять.

— Ну, ты же меня поцеловала в ЗАГСе, — Паша откладывает пакет.Его лицо выглядит еще более жутким, отек сильнее проступил вокруг заплывшего глаза. Но взгляд его единственного открытого глаза странно ясный.

— Это было все назло… пожимаю я плечами. — Понимаешь. Назло, Паш. Назло Божене, назло нашим родственникам, назло тебе, назло всему миру… Но любить назло можно ли?

— Ну да… полюбить бывшего мужа ему же назло… — Паша смеется, — это же абсурдно.

Он вдруг рывком притягивает меня к себе и обнимает, прижавшись непострадавшей частью лица к моей макушке:

— Иди сюда, какие-то грустные у нас разговоры.

— Ага, — я не вырываюсь.

Не любовники.

И даже не бывшие муж и жена.

А два родных человека, которые наконец признались друг другу в усталости.

— Но мне все равно понравилось, как ты меня поцеловала…

— Конечно, понравилось, — закатываю глаза, — это был мой лучший поцелуй для тебя… Я аж сама от себя офигела.

— Нет, лучшим был наш первый.

— Я его уже почти не помню, — закрываю глаза и печально выдыхаю.

— В гараже же…

— Нет, это был не первый, — отстраняюсь, — Паш, ты серьезно сейчас?

— Ну, в гараже же у отцовского мерса, — пытается нахмуриться. — Нас еще водитель спугнул.

— Первый был в беседке! — охаю я.

— В гараже.

— В беседке!

— В гараже, — мрачно говорит Паша. — Мира, ты сейчас меня очень неприятно удивляешь. Ты должна помнить наш первый поцелуй.

— В беседке. Ты меня вынуждаешь звонить моей маме, — цежу я сквозь зубы, — и уточнять у нее этот вопрос.

— А откуда твоя мама знает про наш первый поцелуй?

— Ты со своей мамой про разводы разговариваешь, а я про поцелуйчики хихикала, — прищуриваюсь, — правда, я от мамы огребла потом за то, что так быстро целоваться начала с тобой.

— Нихрена себе быстро… — Павел смеется, — ты же меня мурыжила… так, — а потом резко становится серьезным. Грозит пальцем, — звони маме и не переводи тему.