38

— Ты никогда не любила пить молоко, — говорит Паша, когда я делаю несколько крупных глотков из бутылки.

Оно сладковатое, жирное, густое. Обволакивает весь рот.

Выдыхаю и протягиваю бутылку Паше:

— Теперь люблю.

А почему не любила?

Потому что у меня в семье было не принято пить обычное молоко. Оно могло быть добавлено в кофе, чай, в выпечку, но пить чистое молоко? Да ещё и с горла?

Фу! Отвратительно! Так пьют только деревенщины! И мы же не телята, чтобы пить вот так просто молоко без причины.

— Будешь, нет? — спрашиваю я.

Павел забирает у меня бутылку, прикладывает горлышко к губам, и я вижу, как по его опухшему лицу пробегает судорога боли.

— Господи, Паш, ты зачем на драку согласился?

— А почему нет?

Он делает ровно три глотка.

— С такой же причиной ты мне и начал изменять?

— Да, — отвечает он. — А какая у тебя была причина динамить меня?

Я открываю рот, но он вскидывает руку:

— Только давай без этого нытья о том, что у тебя проблемы со здоровьем.

— Это не нытьё.

— В любом случае этих проблем у тебя не было два-три года назад, — Павел щурится. — Ты начала от меня морозиться задолго до твоих проблем с гормонами.

— Я не хотела, — пожимаю плечами, — тебя.

Убийственная честность, которую я могу позволить только сейчас. И она не обвиняет, не оправдывает.

— После сорока для женщин это нормально, — я улыбаюсь, и эта улыбка — просто сокращение мышц на лице.

Павел хмурится и не спешит кричать мне, что за глупости я говорю. Что я придумала какую-то ахинею, ведь в сорок лет женщины ещё ого-го и а-га-га, но наши матери, пусть и недолюбливают друг друга, одинаковы в своём мировоззрении, которое они и нам транслировали: бабий век короток, и после сорока женщина медленно, но верно теряет привлекательность, сексуальную энергию, и она должна оставить постельные утехи.

А ещё это неприлично для женщины в определённом возрасте быть зацикленной на сексе… Да и вообще, когда дети выросли, нужно отлучать мужа от себя, чтобы нервы не мотал со своими приставаниями.

Может быть, по крови я не дочь моей матери, но… она меня воспитывала. Она вдалбливала в мою бедовую голову многие истины, которые оказались ложными.

— После сорока можно задуматься уже о раздельных спальнях, — говорю я Паше. — А то… сон становится чутким, а храп и пердёж уже не радуют, а не дают спать.

— Я не храплю, — Паша щурится.

— Ты в этом так уверен? — улыбаюсь шире.

— Я не храплю, Мира, — вот сейчас Паша возмущён.

— Бывает, что похрапываешь, — приближаю своё лицо к опухшей морде Павла, — бывает, Паша.

— Мой отец тоже говорил про раздельные спальни, — Паша пытается прищуриться через боль, — про пердёж он так открыто не говорил, как твоя мать… но сказал, что зачем лишний раз смотреть, как жена…

— Что?

— Как жена разглядывает в зеркале морщины и выдёргивает волосы из носа.

— Я никогда не выдёргивала волосы из носа при тебе, — теперь возмущённо ахаю я. — Да и что в этом такого?

— Да тебя мой храп, оказывается, превратил в бревно! Хотя я вот совершенно не вижу проблемы в милом похрапывании любимого мужа.

— Может, ты просто уже не был любимым?

Молчание. Я жду, что Паша взорвётся праведным гневом и яростью на моё жестокое предположение.

— А я тебе говорил, Мира, — его лицо ещё на сантиметр ближе. — Я же тебе об этом и говорил.

— Если бы ты меня любил, то сам бы вызывался выдёргивать мои волосы из носа… — шепчу я и хмыкаю с вызовом.

— Я бы тебе ещё какой-нибудь золотой пинцетик подарил с… — он тянется ко мне и аккуратно убирает волосы, открывая ухо, на котором висит рубиновая капля, — с рубинами.

Один глаз у него полностью заплыл, а второй прожигает во мне дыру.

— Ты сейчас серьёзно про пинцет, Паша?

— Леди должна изысканно выдёргивать волосы из носа. Разве нет? — усмехается. — Но тебе бы опять не понравился мой выбор подарка.

— И с пинцетом я бы была справедлива в своём недовольстве, — отмахиваюсь от его руки и забираю бутылку молока.

— Если бы любила, то была бы довольна и оценила бы старания мужа, который у какого-нибудь итальянского ювелира заказал бы изысканный пинцет… Кстати, брови-то ты подщипываешь, — Паша посмеивается, — каким-то простеньким невзрачным пинцетом. Ты его поменяла?

— Вот же прикопался к моему пинцету! — повышаю голос.

— Да надо было тебе и подарить нормальный пинцет! — гаркает на меня несдержанно Паша. — И посмотреть на твоё недовольное лицо… И знаешь, тебе бы пришлось пользоваться этим пинцетом, — шипит мне в мой сердитый профиль, — чтобы убедить меня, какой я очаровательный подарок подарил.

Я поджимаю губы и вижу себя у зеркала в спальне с золотым пинцетом, инкрустированным кровавыми рубинами. Подношу кончик пинцета к левой брови, подцепляю жёсткий волосок и ловлю в отражении взгляд Павла, который лежит на кровати и чешет бубенцы под одеялом. Зевает во весь рот с громким звуковым сопровождением. И с удовольствием причмокивает.

Романтика, мать его!

Я аж вскакиваю и зло присасываюсь к бутылке молока.

— Что ты так разнервничалась из-за пинцета?

— Дело не в пинцете, — я оглядываюсь и вытираю рот тыльной стороной ладони. — Знаешь, может, если бы я чуть позже узнала о Божене, то мне было бы лень скандалить. Ведь в какой-то момент мне стало лень с тобой о чём-то важном для меня говорить. Например, о том, что мне не нравилось, когда ты лез ко мне целоваться с утра, не почистив зубы. Проще было перетерпеть. Божена могла быть равна для меня не свежему дыханию, которое можно перетерпеть.

— Значит, мне надо сказать моей маме спасибо, — Паша не отводит от меня взгляда. — Лучше быть в разводе с тобой, чем быть каким-то недоразумением, которое надо перетерпеть.