37

— Какой же дурак, — выключаю телефон и откладываю в сторону на кухонный стол. — Что творит… — вздыхаю и шагаю к холодильнику. — Видно же, что подставился.

Я уже в раз в десятый пересмотрела драку Павла с бывшим Божены.

Я почему-то не удивлена тому, что объявился бывший Божены.

И совсем не удивлена, что этот здоровяк любит Божену вопреки всему, но это не значит того, что Божене повезло.

Смеюсь.

Иван жизни не даст любимке, у которой свои планы. Например, у нее был замечательный план вырваться на тот уровень, где бы она расхаживала красивая по благотворительным вечерам и выбирала брендовые носочки малышу.

А тут Ваня.

С Ваней не будет денег. Не будет высшего общества. Ваня увезет Божену в деревню, посадит у коровы и заставит доить молоко. Кстати, о молоке…

Лезу в холодильник.

Беру бутылку молока и неторопливо выхожу из кухни.

Я сейчас включу какое-нибудь унылое кино о любви и буду пить молоко прямо из бутылки.

Буду наслаждаться жизнью. Может, засну пораньше и отосплюсь.

Мне надо после свадьбы Паши восстановиться.

Когда я захожу в спальню, то слышу какой-то неразборчивый шум на улице. Я подхожу к окну и напряженно щурюсь в темноту. Ставлю бутылку на подоконник.

Может, соседская собака?

Не хватало, чтобы грабитель на ночь глядя заявился. Я не готова паниковать, вызывать полицию и потому еще ждать, когда полицейские приедут.

За молодыми яблонями шевелится темная тень, а затем на дорожку выходит злой Паша.

Фонарики, спрятанные под кустиками декоративного щавеля, вспыхивают и освещают его зловещую фигуру. В руках он что-то держит.

Пришел порешить меня?

Туфли. Выдыхаю, он держит мои туфли, которые у меня забрала мама.

Он приглаживает волосы и делает шаг по дорожке к дому, а затем резко останавливается и поднимает взгляд.

Господи, да я уже отсюда вижу, что у него вся рожа опухла и посинела. Жуть какая… Я торопливо выхожу на открытый балкон.

И где-то потерял пиджак.

Крепко сжимаю перила и наклоняюсь вперед, чтобы лучше рассмотреть лицо Павла в полумраке.

— Что, ты даже не спросишь, зачем я пришел? — задает глухой вопрос Павел.

— Ты через забор, что ли, перелез?

— А у меня был выбор?

— Паш, тебе сколько лет?

— Сорок пять, — разводит руки в стороны, — спасибо, что напомнила. И да, — заявляет он, — сейчас через забор я не так ловко перебираюсь, как раньше.

Я замолкаю. Сжимаю перила крепче.

Тон у Павла шутливый, но под ним я чую то, что в моей груди отзывается тоской. Тоской по молодости, ловкости и энергии.

Фонарики под щавелем бросают на его лицо жуткие тени – синяк под глазом сливается с тенью в одну пугающую вмятину на половину лица, а нижняя часть у челюсти распухла.

— И дерешься ты тоже иначе, — хмурюсь. — Проиграл. Ты раньше никогда не проигрывал, Паша.

— Все случается в первый раз, моя дорогая, — он смеется. Руки так и разведены в стороны. — Когда-то я и не изменял, а потом раз… и пошел изменять.

— Ты хочешь поговорить о первом разе с Боженой?

В груди поднимается гнев. Подумываю схватить с комода бронзовые статуэтки ангелочков и запустить в ночного гостя.

— Не было у меня вины, — с мужским вызовом откровенничает мой бывший муж, — я был в своем праве оттрахать любую бабу, которая мне понравится.

— Вот же сволочь… — шепотом отвечаю ему.

— И ты, — он вскидывает руку, в которой держит мои туфли, в мою сторону, — позволила мне так думать.

— Так это я виновата?

— Да.

Он швыряет мои туфли на мокрую от росы траву перед крыльцом. Одна падает на бок, вторая подпрыгивает и замирает каблуком вверх.

Вновь смотрит на меня, а я почему-то его не прогоняю, хотя стоило бы. Зачем мне все это выслушивать? Зачем вникать в его обвинения?

— Еще пять лет назад я бы мысли не допустил о другой бабе, Мира! — повышает он голос.

Ему отвечает лаем собака на соседней улице.

— Ты будешь спорить со мной или нет, Мира?! — рявкает Паша. — Давай, начинай говорить, что я охамел и чтобы валил со своими тупыми обвинениями к Божене!

А я почему-то молчу. Только перила балкона сжимаю до боли в суставах.

Позволила думать?

Позволила думать, что он имеет право на любовницу и отношения на стороне? Меня пробивает короткий озноб до костей.

Да, позволила.

Наверное, надо быть сегодня ночью откровенной и честной, чтобы мне и Паше освободиться. Я… сейчас чувствую его усталость, и сегодняшние наши провокации друг для друга, наверное, были последними вспышками той любви, которая нас столкнула.

— Позволила, — тихо отвечаю я.

Паша замирает в удивлении. Он все же не ждал от меня честности. Да я сама ее не ждала. Я даже не моргаю и лишь тяжело сглатываю.

Я захожу обратно в спальню, закрываю дверь.

Забираю с подоконника бутылку молока. С кровати подхватываю теплый халат и выхожу в коридор.

Обиды нет.

Ревности нет.

Гнева нет.

Я внутри — пустая, а значит, готова к правде, которую нам с Пашей стоило проговорить несколько лет назад.

Но мужья и жены так боятся быть честными друг с другом, а страх уходит лишь тогда, когда уже нечего терять.

Выхожу на крыльцо. На верхней ступени сидит Паша и смотрит на ночное небо.

— Они же мертвые…

— Кто? — испуганно спрашиваю.

— Звезды, — Паша пожимает плечами, — они же дохреллион лет назад погасли, а… мы любуемся ими.