45

Пальцы дрожат, когда застегиваю последнюю пуговицу на простом льняном платье. Сдержанный беж – ничего яркого, ничего вызывающего.

Не свидание же, в конце концов. Хотя это предательское щемящее чувство под ложечкой, это учащенное биение сердца – все как тогда, перед первым свиданием с Пашей.

Глупость! Отгоняю мысли прочь, резко проводя ладонью по бедру, будто стирая пыль. Прошла любовь, прошла боль.

Мы теперь… а кто мы? Родственники? Друзья?

В спальне пахнет лавандой из шкафа и легкой нотой моих духов – свежая травка и цитрусовая кожура.

Стараюсь дышать ровно, глядя в зеркало. Лицо бледновато, губы поджаты. Наношу чуть румян.

Волосы, темные и непослушные, просто стягиваю в тугой хвост у затылка. Никаких украшений. Только маленькие сережки-гвоздики. Простота.

Не стану я наряжаться ради той, кто меня однажды кинула.

До меня долетаю приглушенные звуки открывающихся ворот

Сердце колотится.

Паша приехал раньше? Бросаю пудреницу на туалетный столик, едва не опрокинув флакон с лосьоном, и шагаю к окну.

Все же спотыкаюсь о край ковра от волнения. Выругиваюсь под нос.

Это не свидание!

Прижимаюсь лбом к прохладному стеклу, затаив дыхание.

Въезжает… «Мерседес». Но не Пашин.

.Мой желудок сжимается в холодный комок. Это папа. Зачем? Сейчас? Недоброе предчувствие ползет по спине мурашками.

Накидываю на плечи тонкий кардиган – внезапно стало зябко.

Через минуту спускаюсь по широкой мраморной лестнице быстро, почти бегом, стуча каблуками по холодному камню. Распахиваю тяжелую дубовую дверь и выхожу на крыльцо. Утренний воздух влажный, пахнет влажной листвой и бензином.

Папа уже идет по дорожке к дому. Шагает медленно, неторопливо, с той самой старческой вальяжностью, что граничит с презрением ко всему вокруг. Высокомерие – его вторая кожа.

Чувствую, как в моей груди поднимается раздражение. Я его не ждала.

Безупречен. Как всегда. Твидовый костюм цвета мокрого асфальта, идеально сидящий на еще крепкой, но уже не молодой фигуре. Белоснежная рубашка, галстук с едва уловимым узором. Седые волосы – не просто причесаны, а выложены волосок к волоску. Лицо – маска равнодушия, но глаза… глаза острые, злые, как у хищной птицы. Губы тонко поджаты в знакомую жесткую складку.

— Папа? — Голос вырывается резче, грубее, чем хотелось. — Зачем приехал?

Он останавливается у подножия лестницы, в двух шагах от мраморных ступеней. Смотрит на меня снизу вверх. Все то же снисхождение. Все та же легкая, едкая ухмылка тронула уголки его губ.

— Доброе утро, Мира, — он здоровается и цыкает. — Отцу нельзя навестить любимую дочь? Что, мне направлять к тебе официальный запрос каждый раз?

— Сейчас не время, папа, — отвечаю коротко, стараясь держать тон ровным. — У меня… дело. Жду Пашу.

Вижу, как его брови, еще густые, седые, резко взлетают вверх. Он замирает. Молчит. Секунды тянутся.

В саду птичка поет.

Пятнадцать секунд… двадцать… Он переводит взгляд на ворота, потом обратно на меня.

— Паша? — переспрашивает он, и в голосе впервые за сегодня – сбой, что-то неуверенное. — Приедет? Сюда? Зачем?

Терпеливый, усталый вздох сам вырывается из груди. Объяснять ему… Но придется.

— Он отвезет меня, — говорю четко, глядя ему прямо в эти злые, стальные глаза. — К биологической матери. Адрес дала его… бывшая теща.

Его лицо, всегда такое контролируемое, искажается. Глаза расширяются, в них мелькает чистое, немое непонимание, а за ним – недоверие.

— Что?! — Он делает шаг вперед, к самой ступени. — С чего вдруг… откуда…у нее адрес….Этой… — он запинается, подбирая слово, и в его глазах вспыхивает знакомое презрение, — этой шалавы?! И откуда у твоей мамы этот адрес? — Голос повышается, становится резче. — Я сам не в курсе, где эта мразь сейчас обитает!

Меня передергивает от его тона. От слова «шалава». Сколько их таких «шалав» прошло через его жизнь?

— Жена всегда в курсе, папа, — произношу ледяно, подчеркнуто медленно. — Всегда. Даже если мужчина не помнит лиц, имен, не знает адресов… Жена знает. Все.

Он замолкает. Резко. Будто слова мои вбили его в землю у подножия лестницы. Хмурится, его взгляд уходит куда-то внутрь, в прошлое, наверное, к тем самым «шалавам». Лицо каменеет. Снова между нами молчание.

Потом он внезапно, с какой-то старческой решимостью, делает два быстрых шага вверх по ступеням. Поднимается ко мне, на один уровень. Распрямляет плечи – вижу, как напрягаются мышцы спины под дорогим твидом, как он насильно сбрасывает с себя сутулость.

Подходит совсем близко. Запах дорогого фужерногоодеколона, старой кожи и чего-то лекарственного, едва уловимого бьет в нос.

Он щурит свои острые глаза, впиваясь взглядом в мои, пытаясь прочитать, понять. Найти уязвимость.

— Я поеду с тобой, — заявляет он твердо, без тени сомнения. — С тобой и Пашей. К ней.

— Зачем тебе это? — вырывается у меня. — Хочешь вспомнить былую страсть? Увидеть ту, что с легкостью бросила собственного ребенка? Поговорить по душам.

— Я хочу окончательно осознать свое фиаско, Мира, — говорит он тихо, хрипло. — Подвести черту. Итоги.

В его глазах – незнакомая мне тень.

Что это? Тоска? Отчаяние? Меня пробирает холодный ужас. Я сглатываю от нехорошего предчувствия.

— Ты… — начинаю я, голос дрожит. — Уж не собрался ли ты помирать, папа?

Он коротко, сухо хмыкает. Не отвечает. Но в этом хмыканье, в том, как он отводит взгляд, как губы его подрагивают – я вижу ответ.

Вижу эту мрачную, леденящую обреченность. Она здесь, на его лице, в его позе. Я в шоке.

Не от жалости – от неожиданности, от оголенности этого чувства у человека, всегда носившего маску непробиваемости.

И в этот момент ворота вновь разъезжаются. Выруливает черный мрачный внедорожник Паши.

— И, правда, приехал, — папа оглядывается, — любопытно, — опять смотрит на меня, и я вижу в его глазах одобрение, — как у вас все любопытно, детки. А твоя мама… опять меня удивляет.

‍