46

Двигатель внедорожника урчит глухим, мощным басом. Вибрация проходит сквозь кожаное сиденье и отдается в моих ребрах.

Мы выезжаем за ворота, и мир за окном начинает плыть. Я сижу на пассажирском месте, стараясь смотреть прямо перед собой, но периферией зрения ловлю профиль моего бывшего мужа.

Оплывший профиль.

Его руки крепко, но не напряженно обхватывают руль — большие, знакомые до каждой вены ладони.

Он смотрит на дорогу так, будто читает по асфальту невидимый шифр.

Уцелевший глаз, темный и серьезный, мелькает в зеркале заднего вида, проверяя обстановку, потом снова прилипает к трассе.

Подбородок напряжен.

Паша ведет машину уверенно, но сегодня в его движениях есть какая-то дополнительная резкость, почти агрессия.

Рывок при перестроении чуть резче обычного, педаль газа он вжимает глубже, и «мерседес» отца, мрачная тень в зеркале, на мгновение теряется из виду, прежде чем снова прилипнуть к нашему бамперу.

Слишком быстро, мелькает мысль. Осторожнее.

Не могу отвести взгляд. Любуюсь этой сосредоточенной силой, этой уверенностью, которая всегда была его частью.

Как он чувствует машину, как предвидит маневры других… Забываюсь на секунду, погруженная в созерцание бывшего мужа.

— Мира? — Его голос, негромкий, но отчетливый, прорезает гул двигателя.

Я вздрагиваю, как пойманная на краже.

Сердце дико колотится где-то в горле.

Идиотка! Резко отворачиваюсь к окну, чувствуя, как жар разливается по щекам. Закусываю нижнюю губу так, что аж больно. Чувствую на языке привкус помады — терпкий, чуть сладковатый.

Делаю глубокий, почти свистящий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. Выдох — медленный, сдавленный.

За окном мелькает калейдоскоп.

Ряды фонарей и серые фасады домов проплывают, как декорации дешевого спектакля.

Пешеходы — смазанные пятна цвета: красный плащ, синяя куртка, черный зонт. Деревья в парке — темная, колышущаяся стена.

Скорость заставляет мир за стеклом расплываться, терять четкость.

— Твой отец… — Паша снова говорит, его голос звучит ближе, будто он наклонился. Я чувствую его взгляд, тяжелый, изучающий, скользящий по моему профилю. Он бросает быстрый, цепкий взгляд в зеркало заднего вида. — Зачем он к нам прицепился? — настороженность, смешанная с привычным недоверием к моему отцу.

— Похоже, — выдыхаю я наконец, голос звучит чужим, плоским, — похоже, он собрался умирать, Паш.

Слова висят в воздухе, тяжелые и нелепые. Паша резко поворачивает голову ко мне, потом также резко смотрит на дорогу. Его пальцы сжимают руль крепче, костяшки белеют.

— Что? — Он не понимает.

— Не знаю, — шепчу, глядя на свои руки, сжатые на коленях. — Я так чувствую.

Паша молчит. Только постукивает указательным пальцем по кожаному ободу руля. Тук. Тук. Тук. Ритмично, почти гипнотически. Потом он качает головой, все еще глядя вперед.

— Да уж… — произносит он на выдохе. — Он и мне показался странным.

— Я не хочу его хоронить, Паша, — вырывается у меня, и голос вдруг дрожит, предательски. Я сжимаю губы, чтобы остановить эту дрожь. — Он же… он же должен быть вечным. Вредным, гадким, вечно недовольным стариканом, который всех достает и доживает до ста лет! А то и до ста двадцати! Чтобы все страдали, ненавидели его тихо, а он… бодрился!

Слезы подступают к горлу, горячие и соленые. Я резко наклоняюсь, роюсь в сумочке, сбрасывая на колени кошелек, ключи, пачку салфеток.

Надо позвонить маме. Причина в ней.

— Звоню маме, — отвечаю я, нащупывая прохладный корпус телефона. Пальцы дрожат. Набираю номер. Вслушиваюсь в гудки. — Наверное, они поссорились.

— Твои родители умеют ссориться? — усмехает Паша, но он тоже обеспокоен

Каждый — как удар маленького молоточка по виску.

Ту-ту… Ту-ту…

— Алло? — Голос мамы. Спокойный. Ровный. Ни тени удивления, беспокойства, интереса.

Как обычно

— Мам, что у вас с отцом случилось?

Пауза. Короткая, ледяная.

— Мира, — голос Виктории звучит как стальной прут, обернутый бархатом, — перед тем как задавать такие вопросы, стоит поздороваться с мамой. Где твои приличия?

— Доброе утро, мама, — выдавливаю я.

— Доброе утро, дочка, — отвечает она, и в ее тоне — удовлетворение от соблюденной формальности. — Я тебя слушаю.

Я снова делаю глубокий вдох.

— Похоже, па собрался умирать, — говорю прямо. — Приехал ко мне. Сейчас… — глотаю ком в горле, — сейчас он вместе со мной и Пашей едет. На встречу. С той… кто меня родила.

На той стороне тишина. На секунду. Потом — короткий, злой, сухое хмыканье

— Это его право, — звучит голос мамы, и в нем впервые за весь разговор появляется что-то живое — язвительность, ледяная и острая, — искать утешения у старой шлюшки, — она делает паузу, и я слышу, как на фоне звенит ложка о фарфоровую чашку. — Не переживай. Он, как всегда, приползет обратно. К вечеру. Усталый и… умиротворенный.

Сердце колотится где-то в висках. Шепчу, почти не надеясь быть услышанной, но не могу не спросить:

— Мам… — голос предательски срывается на тон ниже. — А что если… если в этот раз он не приползет обратно?

И я понимаю одну четкую истину брака моих родителей: помрет папа, и мама — за ним.

— Думаешь, его последней любовницей будет смерть? — спрашивает ехидно мама, но я все же слышу в ее голосе дрожь, которую может услышать только женщина.

Я сбрасываю звонок и прижимаю кулак ко лбу. Паша рядом шепчет:

— Дети и в сорок пять страдают от отношений родителей, — сжимает руль крепче.

— Паш, они меня всегда бесили и раздражали… А теперь я… — смахиваю слезу, — я… не знаю… Я как маленькая девочка… хочу их… помирить?