47

За окном плывут унылые серые коттеджи северного пригорода. Мы почти приехали. Адрес горит в телефоне, как угроза.

Я поворачиваюсь к Паше. Он все также крепко сжимает руль.

— Паш, — голос звучит тише, чем хотелось. Он смотрит на меня, отрывая взгляд от дороги на секунду. В его уцелевшем глазу — настороженность и… тревога, — когда мы остановимся… Останься с моим папой.

Паша резко сворачивает в карман и бьет по тормозам перед знаком «Парковка», хотя машин нет. Внедорожник кренится вперед. Ремень врезается в грудь.

— Я должен быть с тобой, — поворачивается ко мне полностью. — ТЯ обещал твоей маме быть с тобой.

Его голос крепчает, становится жестче. Он выключает зажигание. В салоне воцаряется гулкая тишина, нарушаемая только тиканьем остывающего двигателя. Запах кожи сидений, его одеколона с нотками черного перца становится резче.

— Ты должен быть с папой, — говорю я. Вижу, как Паша сжимает челюсть. — Он… он сейчас как раненый зверь. Сбитый с толку. Ему нужна… не я сейчас. А ты. Не как зять, не как враг… а как мужчина.

— Как мужчина, который тоже изменял жене? — хмыкает он.

— Да, — отвечаю я. — Как его молодое отражение. ты вышел из этой игры, а он нет и… ты ему нужен.

Паша смотрит на меня. Молчит. Его взгляд скользит по моему лицу, ищет слабину, неуверенность. Не находит. Видит только усталую решимость. Он тяжело вздыхает.

— Черт… — бормочет он, отворачиваясь. Стучит кончиками пальцев по рулю. — Не нравится мне это все, но… я понял о чем, ты.

Открываю дверь. Холодный, влажный воздух с запахом мокрого асфальта и прелых листьев бьет в лицо. Шаг на землю. Ноги слегка подкашиваются, будто ватные. За спиной хлопает дверь.

Позади Пашиной машины паркуетс папин «мерс».

Дверь тоже открывается. Отец вылезает медленно, опираясь на косяк.

н оглядывается, его глаза цепляются за меня, потом переходит на Пашу, который решительно шагает к нему.

Отец выпрямляется, пытаясь вернуть себе хоть тень былой властности, но поза кривая, неуверенная. Паша подходит, что-то коротко говорит, кивая в сторону дома через дорогу. Отец мрачно слушает, его лицо — каменная маска, но я вижу, как дрогнул уголок его тонко поджатых губ.

Через дорогу меня за высоким глухим забором ждет двухэтажный кирпичный дом.

Сердце колотится где-то под ребрами, глухо и часто. Делаю шаг к проезжей части. Ни машин. Тишина. Только где-то далеко лает собака.

Решительно перехожу дорогу. Подхожу к железной калитке калитке, выкрашенной в красный цвет. Пальцы дрожат, когда тянусь к домофону.

В этот момент калитка со скрипом распахивается внутрь.

Я отшатываюсь.

На пороге стоит женщина. Тощая. Высокая, но сутулая.

Лицо покрыто паутиной мелких, но четких морщин, особенно вокруг рта и глаз — будто прожито каждый день был вырезан ножом.

Кожа серая, землистая, тонкая. Глаза — блеклые, водянисто-голубые, смотрит настороженно, с немым вопросом. Седые волосы коротко подстрижены. Я теряюсь от ее недоуменного взгляда.

Никакая искра “мама-дочка” между нами не пробегает.

За ее спиной маячат двое подростков. Мальчик лет четырнадцати, худой, прыщавый, в слишком большом спортивном костюме. Девочка помладше, лет двенадцати, с косичками, выходит за территорию дома и встает рядом с той, кого я могла называть мамой.

— А вы кто такая? — голос у нее хрипловатый.

Я открываю рот. Ни звука. Горло сжато ледяным обручем. Шок. Страх. Отчаяние. Все смешалось в один клубок под ложечкой.

— Женщина! Вы кто? Что вы тут третесь возле моего дома? — ее голос резко повышается, становится визгливым, скандальным. Она машет костлявой рукой, будто отгоняя назойливую муху. — Моих внуков пугаете! Уходите! Сейчас! А то я зятя позову…

Заглядывает за калитку.Кричит, надсадно, зло:

— Лешь! Выйди, пожалуйста! Тут какая-то странная баба стоит! Что-то от меня хочет! Может, опять эти… свидетели иеговы? Или опять втюхать какую-нибудь ерунду по скидке лезут! Выйди!

К нам, шаркая ногами, выходит мужчина. Лет пятидесяти. Грузный, с большим пивным животом, наливающимся поверх треников. Лицо одутловатое, красное. На нем грязная майка-алкоголичка с каким-то стершимся логотипом. Он сердито хмурится.

Загоняет подростков за калитку резким жестом: «Марш домой!»

Потом поворачивается ко мне, засовывает руки глубоко в карманы треников. Стоит, расставив ноги, мрачно оглядывая меня с ног до головы. — Кто такая? Чего надо-то?

Бессмыслица. Полнейшая.

Что я хотела здесь найти? Признание? Раскаяние? Кусочек «настоящей» матери? Да между нами — пропасть. Пропасть времени, жизней, выборов. Одна кровь — это просто биология, случайность.

Моя мать — Виктория. Да, холодная. Да, отстраненная. Да, воспитывавшая меня сомнительными методами замкнутого терпения и скрытой боли.

Но она от меня никогда не отказывалась. Даже в тот момент, когда я кричала и швыряла ей в лицо тест ДНК.

Она любила и любит. Своей странной, кривой, но любовью. И эту любовь я понимаю, осознаю ее ценность только сейчас, глядя на эту блеклую старуху, которая спокойно жила все эти годы, рожала новых детей, нянчила внуков и… ни о чем не жалела.

И совсем не искала меня.

Слабая, горькая улыбка сама трогает мои губы. И тут… во мне что-то щелкает. Прямо как у мамы. Как будто ее стальная пружина, годами сжатая внутри меня, вдруг распрямилась. Я чувствую, как подбородок сам собой приподнимается. Как плечи расправляются. Как голос, еще секунду назад дрожащий, становится ровным, холодным, стальным. Голосом Виктории Петровны.

— Ой, бабулечка, что вы так разнервничались? — говорю я четко, с легкой, язвительной ноткой удивления. — В вашем-то возрасте? А то еще давление скакнет. Нехорошо.

Женщина аж подпрыгивает. Глаза ее расширяются. Она открывает рот, наверное, чтобы выкрикнуть поток брани.

— Тьфу ты! Да я тебя…!

Но я уже перебиваю ее, спокойно, с той же ледяной вежливостью, что так бесила меня в маме:

— Вообще-то, стоило бы быть повежливее к незнакомым людям, — хмыкаю. — А то если незнакомые люди тоже начнут нервничать… мало не покажется.

Я медленно, нарочито неспеша, разворачиваюсь. Оглядываюсь по сторонам — машин на дороге нет.

И плыву. Спокойно. С достоинством.

— …какая-то сумасшедшая! Ходят тут всякие! — доносится визгливый голос. — Я сейчас полицию вызову! Вот! Иди, иди!

Подхожу к отцовскому «мерсу». Они стоят рядом – Паша и отец. Как два столба. Напряженные. Угрюмые. Паша смотрит на меня вопросительно, с тревогой. Отец – куда-то в сторону, в пустоту, лицо каменное, но уголок глаза подергивается.

Я приваливаюсь спиной к холодному, гладкому капоту «мерса». Скрещиваю руки на груди. Пахнет горькими выхлопными газами и холодным металлом. Вздыхаю. Глубоко. Так, что аж ребра болят.

— Самый злейший враг, па… — говорю я тихо, глядя на трещину в асфальте у своих ног. — Даже для самого отвратительного подлеца… Это время. — Поднимаю взгляд на отца. Он медленно поворачивает ко мне лицо. В его глазах – пустота и какая-то бездонная усталость. — Когда-то ты был молодой. Сильный. Красивый. Когда-то… эта морщинистая бабка… — киваю в сторону дома через дорогу, — …тоже была молодой. Сочной. А сейчас… — Я делаю паузу. Воздух кажется густым, тяжелым. — …вы оба старые. Неприятные. Жалкие. Слабые.

Отец смотрит на меня. Молчит долго-долго. Потом его губы, тонкие, бескровные, шевелятся.

— Да… — выдыхает он хрипло. Голос – как шелест сухих листьев. — Ты права. Жалкие и слабые.

Он снова смотрит в пустоту. Я вижу, как его веко дрожит. Как кадык резко дергается. Я быстро отворачиваюсь, притворяюсь, что поправляю прядь волос, и тыльной стороной ладони смахиваю слезу. Горячую. Соленую.

Больше не могу стоять здесь. Толкаюсь от капота. Торопливыми шагами иду к Пашиному внедорожнику.

Паша следует быстрым шагом за мной. Не говоря ни слова, он хватает меня за руку выше локтя, резко, почти грубо, притягивает к себе. Я упираюсь лицом в его грудь.

Запах ткани, его тепла, его пота, его одеколона…

И все. Все, что копилось – за отца, за маму, за себя, за эту жалкую бабку через дорогу, за всю эту бессмысленную, жестокую круговерть жизни – вырывается наружу.

Я плачу. Тихо. Глухо. Сотрясаясь всем телом. Плачу обо всем. Об отце, о маме, о себе, о Паше.

— Я рядом, Мира, — Паша прижимается щекой к моей макушке. — Рядом…