49

Шаг. Асфальт хрустит под подошвами. Мира уходит к моей машине, ее спина немного сутулится. Я понимаю, что ей сейчас больно.

Еще один шаг.

Расстояние между нами – всего несколько метров, но это – самая настоящая пропасть боли.

Шаг.

Уверенный, твердый. Я должен нагнать не ее тело, а то, что сейчас утекает из нее – надежду, силы, веру в лучшее.

Я ускоряюсь.

Моя рука настигает ее. Решительно хватаю Миру.

Пальцы смыкаются чуть выше локтя, через тонкую ткань ее скромного платья.

Мира вздрагивает, пытается вырваться слабым, почти незаметным движением. Неосознанно.

Я притягиваю Миру рывком, но так, чтобы не причинить боли. Она разворачивается ко мне по инерции, и в следующее мгновение она прижата ко мне.

Я обнимаю ее – крепко, так крепко, будто хочу защитить от всего мира, от боли, от времени.

Одна рука – на ее спине, ладонь чувствует каждый позвонок сквозь ткань, другая – сжимает ее плечо. Она не сопротивляется. Словно все силы ушли. Ее лицо утыкается мне в грудь, прямо в область сердца.

Слышу глухой звук – не плач, а стон в ткань моей рубашки.

Сначала ее руки просто касаются моих боков. Пальцы цепляются за складки рубашки. А потом... потом они обвивают меня. Судорожно, отчаянно.

Ее новый выдох – не всхлип, а целая буря отчаяния, сотрясающая нас обоих.

И я сжимаю мою бывшую жену сильнее.

Я боюсь, что она сейчас она разобьется. Сейчас рассыплется на тысячу осколков, и я не смогу собрать.

Не смогу. Я прижимаю ее так, что, кажется, наши кости скрежещут и идут трещинками.

Прижимаюсь щекой к ее макушке. Вдыхаю запах ее волос – терпкую лаванду и немного весенней травы.

Сердце колотится где-то в горле.

Я сейчас сам распадусь на тысячи осколков.

— Я рядом, Мира, – шепчу прямо в ее непослушные пряди, голос хриплый от нахлынувшего комка. – Я рядом.

Она не отвечает. Она начинает рыдать. Громко, отчаянно, разрывающе. Каждый всхлип отзывается в моей груди вибрацией. Каждое содрогание ее тела в моих руках – удар по сердцу. Я вслушиваюсь.

Впитываю. Этот хриплый стон, этот надрыв, этот звук абсолютной беспомощности. Запоминаю этот момент навсегда.

Человеку нужен человек.

Мысль проносится ясно и быстро. Вот он. Основа всего.

Не деньги, не власть. Просто – другой человек в нужную секунду, когда весь мир предал.

Отчаянная, неловкая, спасительная близость.

Впервые за все наши годы – вместе, вот так, без масок, без прошлого, без будущего. Только сейчас. Только боль. Только двое.

Ее рыдания стихают в глухие всхлипывания. Она прижимается щекой к моей груди, и я чувствую влажное, теплое пятно – ее слезы пропитали рубашку.

— Зря... – шепчет она, голос разбитый, едва слышный. – Зря приехала. Увидела... только старость. Жалкую... бабку, – Длинный, прерывистый вдох. – И его, папу... бесконечно жалко. Глупого. Тратил годы... на тех... кто теперь... где? А жена... – Голос срывается. – Жена... тоже видит в нем жалкого старика…

Она отстраняется.

Резко, как будто стыдится своей слабости.

Мои руки невольно разжимаются, отпуская.

Она торопливо, по-детски неуклюже, тыльной стороной ладони вытирает мокрые щеки.

Шмыгает. Ее глаза, красные, опухшие, но уже без безумия отчаяния, смотрят на меня. В них – усталость и... яркая, почти болезненная надежда.

— Паш... – голос еще дрожит, но в нем сила вопроса. – Как... как всё исправить? – Она смотрит прямо в меня, будто я знаю ответ. – Нашим родителям... как? – Повторяет, настаивая.

А они большую часть жизни прожили. Каждый день может быть последним.

Ее рука поднимается. Тонкие, прохладные пальцы касаются моего лица. Проводят по небритой опухшей щеке. По линии челюсти. Задерживаются. Заглядывают в глаза. Так пристально, будто видит меня впервые.

— Мы... – шепчет она так тихо, что я едва различаю слова на фоне шелеста листьев и далекого лая собаки. – Мы... могли стать такими же.

— Могли, – соглашаюсь я.

Мои пальцы сами находят ее щеку. Вытирают оставшуюся слезу. Кожа теплая, влажная. Хрупкая. Она ловит мою руку, прижимает ладонь к своей щеке. Ее глаза – огромные.

— Обещай мне, – просит она, и в голосе снова дрожь, но теперь – мольба. – Обещай... что я никогда... никогда не увижу тебя… таким жалким. Обреченным. Как мой отец. Обещай.

В груди что-то распускается. Теплое, огромное, щемящее. Желание коснуться губами ее лба. Я хочу в моем обещании зарыться лицом в ее волосы, вдохнуть глубже, почувствовать ее живой жар, ее биение сердца здесь и сейчас. Обещать, что угодно. Лишь бы этот взгляд надежды не гас.

Я уже наклоняюсь. Уже чувствую слабый аромат лаванды от ее кожи...

Визг тормозов!

Резкий, пронзительный, разрывающий тишину пригорода. Мы с Мирой оба вздрагиваем, отстраниться друг от друга. Поворачиваемся на звук.

Желтое такси врывается в наш парковочный карман.

С визгом резины останавливается в метре от бампера “мерса” Александра. Задняя дверь распахивается. И оттуда, словно холодный эфирный вихрь, выплывает... Она.

Виктория Петровна.

Моя бывшая теща.

Безупречная. Ледяная. В строгом сером костюме, шелковый шарф небрежно-идеально повязан. Лицо – маска. Но глаза... глаза сканируют пространство молниеносно: Мира с заплаканным лицом, я с протянутой к ней рукой, Александр у своего «мерса», бледный как смерть. На Александре ее взгляд застывает.

В глазах что-то мелькает. Молния боли? Гнева? Но мгновенно гаснет. Заменяется привычной, непроницаемой сдержанностью. Она делает шаг на асфальт. Ее низкий и устойчивый каблук цокает четко и громко.

Я вижу, как кадык Александра опять дергается.

— Мама? — удивленно шепчет Мира.