50

Мои пальцы дрожат – мелкой, неконтролируемой дрожью. Слезы высохли, оставив на щеках липкие, соленые дорожки и жжение под веками. Рядом – Паша. Молчаливый, напряженный столб.

Он смотрит на мою маму, как на призрак, явившийся в самый неожиданный момент.

Из такси выныривает усатый водила, красный от злости:

— А заплатить, гражданка?! — рявкает он, шагая к маме.

Мама медленно поворачивает к нему голову. Всего лишь поворачивает. Ее взгляд – не гневный, не кричащий. Уничижительный. Так смотрят на назойливую муху, которую вот-вот прихлопнут.

Таксист замирает на полшага. Рот его еще открыт для крика, но звук застревает. Он смотрит в эти ледяные и что-то в нем ломается.

Он медленно, почти крадучись, отступает к своей машине и прячется за рулем. Без единого слова.

Мамин взгляд плывет через дорогу на женщину, что меня родила и на ее зятя.

Кажется весь мир замирает.

Мама стоит прямо, плечи расправлены, подбородок чуть приподнят. В ней – внутренняя сталь, власть, бесстрашие. Она смотрит на ту женщину не со злостью, а с… презрительным любопытством.

Как на экспонат в музее человеческой низости, который давно утратил способность удивлять или пугать.

Ее лицо абсолютно спокойно. Ни тени волнения, страха перед прошлым, которое сейчас материализовалось в виде этой постаревшей, озлобленной женщины.

А та… Я вижу, как она вся съеживается под этим взглядом.

Как ее костлявые плечи опускаются еще ниже. Глаза, блеклые и водянистые, расширяются. Вот мою маму она узнала.

Поняла, кто приехал.

В ее позе – только трусость, слабость, желание слиться с землей. Ни капли былой наглости или бравады. Только страх перед этой холодной, безупречной силой, стоящей через дорогу.

Моя биологическая мать резко хватает зятя за резинку треников. Тот, ошарашенный, пытается что-то буркнуть, но она тянет его за собой к калитке, к спасительной тени дома.

Ее движения панические, неуклюжие. Они исчезают за красной калиткой, которая с громким лязгом захлопывается за ними. Как дверь тюремной камеры.

Мама разочарованно вздыхает. Легко, почти неслышно. Она смотрит на захлопнувшуюся калитку и произносит шепотом, но так четко:

— Все та же трусливая гадина. Какой была, такой и осталась.

Она разворачивается. Ее взгляд находит отца. Он стоит у своего «мерса», бледный и… восхищенный. Он смотрит на мою маму с тем восхищением, которое в нем никогда не видела. Он всегда был снисходителен, а тут будто богиню увидел.

Мама делает несколько четких, громких шагов по асфальту к нему. Каблуки отбивают мерный, властный стук. Она останавливается перед папой. Поправляет кончик своего бежевого шарфика на шее – жест безупречно отточенный, полный самообладания. Потом поднимает глаза. Всматривается в его лицо. В его мутные, желтоватые глаза, которые не моргают. Зрачки расширены.

— Ну как тебе, милый, — голос мамы звучит мило и покорно, – — твоя очаровательная Ниночка Четвертый Размер?

Отец так и не моргает.

— Отвратительно… — признается он.

Внутри меня что-то загорается. Маленький, хрупкий огонек.

Надежда. Пусть больно. Пусть жестоко. Но хоть сейчас, хоть здесь, между ними – правда.

Честный, пусть страшный, разговор. Может быть… может быть это начало? Хоть чего-то? Мои пальцы непроизвольно сжимаются.

Рядом Паша находит мою ладонь. Его большая, теплая рука крепко стискивает мою холодную, дрожащую.

— Зачем приехала? — отец выдыхает хрипло, продолжая глядеть на маму не моргая.

Мама окидывает его холодным, высокомерным взором с ног до головы. Словно оценивая степень его жалкости. Потом слегка щурится. В уголках ее тонких губ играет что-то вроде ледяной усмешки.

— Если ты собрался помирать, Александр, — говорит она четко, разделяя слова, — то у меня есть одна просьба. Не помирай у дома бывшей любовницы. Не хочу, чтобы обо мне судачили. — Она делает паузу и строго продолжает. — А над тобой, мертвым, смеялись. А ведь смеяться будут, мой дорогой.

Отец вздрагивает, будто его ударили. Его лицо искажает гримаса боли и стыда. Он открывает рот, но не может выдавить ни звука.

Мама уже разворачивается. Ее взгляд – холодный, оценивающий – скользит по Паше и останавливается на мне. Она делает быстрые, решительные шаги в нашу сторону. Меня охватывает иррациональный страх. Как в детстве, когда она заставала меня за шалостью. Я замираю, задерживаю дыхание. Пашина рука сжимает мою еще крепче.

Мама останавливается передо мной. Смотрит прямо в глаза. Я не шевелюсь. Не могу.

— Как твои ощущения? — спрашивает она ровно.

Без тени сочувствия или жалости. Или обвинения.

Горло сжимает. Голос вырывается хрипло, сдавленно:

— Грустные…

Паша сжимает мою ладонь так, что кости слегка похрустывают. Мама хмыкает. Коротко, сухо.

— Не грусти, — говорит она, и в ее голосе звучит что-то вроде… снисходительной уверенности. — В тебе все равно ничего нет от этой шалавы.

Мои глаза мгновенно наполняются слезами. Они щиплют, жгут. Я сжимаю веки, но предательские капли все равно прорываются и скатываются по щекам. Шепчу сквозь ком в горле:

— Мам… тебе папу не жалко?

Мама смотрит на меня. Ее взгляд – все тот же лед. Но в глубине, кажется, мелькает что-то неуловимое. Усталость? Горечь? Она снова хмыкает, легким движением поправляя шарфик.

— Жалко у пчелки, — отвечает она легко, почти небрежно.

И разворачивается к отцовскому «мерсу».

— Твоя мама как всегда… — тянет Паша.

Отец все еще стоит там, прислонившись к машине, будто без нее рухнет. Мама подплывает к нему.

— Заплати за такси, — бросает она холодно, указывая подбородком на желтую машину, где сидит перепуганный таксист. — И оставь щедрые чаевые. Я этому бедному мужичку теперь в кошмарах буду сниться.

Она открывает заднюю дверь «мерса» и исчезает в его темном салоне. Отец судорожно хватается за карман пиджака, дрожащими руками достает толстый бумажник и почти бежит к такси, торопливо отсчитывая купюры.

Я стою, глотая соленые слезы. В ушах звенит от напряжения. Вкус помады – терпкий и сладковатый – смешивается со вкусом соли и горечи.

Рядом Паша хрипло выдыхает:

— Что же, Мира… Ты нам устроила экспресс-тур в наше возможное будущее.

Я смотрю на захлопнутую красную калитку. На роскошный «мерс», где сидит моя мать – холодная, не сломленная, мстящая. На отца, который сует деньги в окошко такси, сгорбившись, как побитая собака. На Пашу рядом, чья рука все еще крепко держит мою. Я сглатываю ком, который никак не хочет пройти.

— Паш, это какая-то жопа…

— Еще какая, — соглашается он.

Тоска сжимает сердце холодными тисками.

Но в этой тоске – странная нежность. К Паше. К его теплой руке, которая сжимает мою.

Мы стоим на краю пропасти, заглянули в нее и увидели дно. Увидели то, что могло быть с нами, если бы поленилась поднимать скандал из-за его измен.

— И у моих родителей жопа будет поглубже, — Паша хмурится. — и ведь раньше я эту жопу не замечал.