51

— Да, наш Павлуша вчера учудил, — Говорю и захожу в южную гостиную. — Как перед людьми стыдно…

Шаги мои по толстому персидскому ковру глухие, но каждое движение отдается острым ножом в коленях.

Ах, эти колени. Проклятые колени. Вздыхаю, не в силах скрыть боль, и замедляю шаг, цепляясь взглядом за фигуру в кресле у высокого окна.

Мой муж Виталий как обычно, погружен в экран планшета. Раньше его он по утрам изучал газеты, шуршащие и пахнущие типографской горькой краской. Теперь в его очках отражается холодный, бездушный свет планшета.

Читает сводки. Всегда что-то читает. Лишь бы я не лезла к нему с разговорами, но сегодня я полезу. Я дала нам ночь провести в тишине и молчании, а утром… мы должны поговорить. Я так решила.

Делаю еще два шага. Прострел – острый, жгучий – заставляет замереть. Тяжелый, влажный вздох вырывается из груди против воли.

— Колени? — лениво интересуется мой муж и приподнимает бровь.

— Да, колени, — тихо отвечаю я, — все из-за этих чертовых каблуков на свадьбу, на которой наш сыночек подрался, а потом сбежал. опозорил.

Фыркаю, опускаясь в глубокое кресло напротив Виталия. Кожаный холодок проникает сквозь тонкую ткань домашнего платья. Начинаю медленно, с усилием массировать колени, чувствуя под пальцами набухшие, ноющие суставы.

— Все мои жертвы были напрасны, — мой голос звучит хрипло, с надрывом.

Раздражение клокочет внутри, ведь Виталий так и не смотрит на меня.

— Теперь все будут о нас шептаться… — цыкаю я.

Виталий, наконец, отрывает взгляд от планшета. Поднимает глаза поверх очков. Взгляд тяжелый, усталый.

— Повёл себя как незрелый подросток, — соглашается он, голос глухой, без эмоций, как будто зачитывает мне новости. — Но что поделаешь? Мужику уже сорок пять. Воспитывать поздно, — Он пожимает плечами, движение медленное, обремененное годами. — Кризис. Разочарование. Или что там еще у них, у сорокалетних мальчиков… — хмыкает, — перерастет.

В его тоне – семидесятилетняя усталость, ленность, легкая, ядовитая насмешка. Над сыном. Надо мной. Над всем этим миром, который ему давно опостылел. Он снова смотрит на планшет, пальцем листая невидимые страницы.

Я напряженно поглядываю на него, растирая колени.

Боль немного отступает, сменяясь знакомой досадой. Всегда со мной наедине он прячется.

Раньше – в газету, в папки с договорами, в бесконечные звонки по стационарному телефону с длинным шнуром. Теперь – в планшет. Этот вечный щит. Это всегда меня бесило. Разъедало изнутри.

— Виталий, — голос звучит резче, чем хотелось, и истеричнее. — Отложи планшет. На пять минут. Пожалуйста.

Он замирает. Потом медленно, очень медленно, поднимает лицо на меня. Взгляд из-под нависших седых бровей – тяжелый, недовольный. Молча нажимает кнопку. Экран гаснет.

Он кладет устройство на низкий столик рядом с креслом. Стук стекла о дерево – негромкий, но отчетливый, как точка в конце фразы: «Опять ты ко мне лезешь».

Между нами – пропасть из прожитых лет, невысказанных обид, угасших чувств. Любви давно нет. Осталась привычка. Ирритация. Усталость. Холодность, которая пропитывает каждый жест, каждый взгляд.

В это мгновение в гостиную бесшумно вплывает Анфиса, наша домработница. Невысокая, седая, в безупречно чистом фартуке.

Она ставит перед каждым из нас на столик фарфоровую чашку с дымящимся черным кофе.

Следом появляются маленькие тарелочки. На них – золотистые оладушки, еще теплые, источающие сладковатый запах жареного теста.

Они щедро политы густым, темно-рубиновым ягодным джемом, который блестит, как запекшаяся кровь.

Анфиса кладет крошечные серебряные ложечки, кивает и так же бесшумно исчезает, растворившись в полумраке коридора.

Я жду, пока шаги совсем затихнут. Кофе парит, обжигая лицо влажным теплом. Виталий берет свою чашку, осторожно отпивает маленький глоток. Его лицо непроницаемо. Он не смотрит на меня. Смотрит куда-то в пространство над моим плечом. Ждет.

Вновь смотрю на него. На его морщинистое лицо, когда-то такое резкое и четкое, теперь обрюзгшее. На седые, поредевшие волосы.

На руки с проступающими венами и старческими пятнами, лежащие на подлокотниках кресла. В его позе – вся усталость мира и полное отсутствие желания быть здесь, со мной, но куда он денется?

Если мы не развелись с ним сорок лет назад, то и сейчас не станем.

Мы доживаем.

— О чем ты хотела поговорить, моя дорогая?

Голос его глух. В нем нет ни капли тепла, ни тени искреннего интереса или беспокойства. Только тупое, сонное раздражение. В горле пересыхает. Кофе стоит нетронутым.

Беру чашку, отпиваю глоток кофе. Горечь обжигает язык, но не проясняет мысли.

— Спрошу сразу, — начинаю я, голос дрожит яростью, но я выравниваю его. — Прямо. Без лишних прелюдий. Мне надоело гадать.

Виталий медленно кладет чашку на блюдце. Звон фарфора кажется неестественно громким. Он смотрит на меня. Прямо.

Злой старикашка. Вот что я думаю о нем сейчас.

А я… злая старуха.

— Я готов к твоему вопросу, — чеканит он.

Воздух перестает поступать в легкие. Сердце колотится где-то в висках. Пальцы холодеют, сжимаясь на коленях. Я вижу его лицо – лицо человека, с которым прожила жизнь.

— Это правда? — спрашиваю я. — Правда, что ты… в прошлом… приставал к Виктории? Ее слова на свадьбе нашего сына — правда?