52

— Господи, — он отставляет чашку с кофе и подхватывает планшет, — нашла кому верить.

Его измены он никогда не признавал. Никогда. Всегда – отмахивался, насмехался, переводил стрелки. Выставлял меня дурой, истеричкой, не понимающей «мужской природы».

— Виктория, может, и стерва, но лгать о таком она бы не стала, — хмыкаю. — Одно дело служанки, секретарши, соседки… — медленно проговариваю я, — но ты был готов и с моей подругой?

— Не знал, что вы с Викторией дружите, — кривит губы.

— Да, дружим, — прищуриваюсь я. — Я так понимаю, она тебя отшила?

Я могу живо представить то, как Вика с уничижительным высокомерием смотрит на моего мужа и размазывает его по стенке тихими словами, чтобы он оставил ее в покое.

Виталий вновь смотрит на меня.

Его лицо медленно, меняется. Раздражение и усталость сменяется тихим гневом. Его глаза сужаются до щелочек. Губы, тонкие и бескровные, плотно сжимаются в жесткую белую линию. Он не двигается, но кажется, что все его тело напряглось.

— Она врет.

— Даже сейчас, — я клоню голову на бок, — ты все отрицаешь.

Мои колени забыли о боли. Теперь все тело – одна сплошная дрожь. Холодный пот выступает на спине. Во рту – вкус горького кофе и… крови. Я прикусила губу.

— Это все, что ты хотела сказать? — Его вопрос – выстрел в тишине. Он хочет закрыть тему. Заткнуть меня. Как всегда.

Но сегодня – не всегда.

— А ее муж… — я улыбаюсь. — Саша всегда был ко мне подчеркнуто вежлив и холоден.

— Может, ты была не в его вкусе, — грубо усмехается.

— Вы из разных кобелячьих категорий, — я пожимаю плечами. — Он знал, что не стоит в семье свою похоть…

— Но я не притащил тебе на воспитание левого ребенка, — строго перебивает мен Виталий.

— И в принципе у Вики и Саши как-то все иначе, — я откидываюсь на спинку кресла. — Казалось бы… Тоже кобелина, сволочь, но… хотя бы сейчас он начал иначе смотреть на Вику, а ты…

Горько усмехаюсь.

— Тебя даже могила не исправит, Виталий, — делаю новый глоток кофе.

— Да что на тебя нашло? — он окидывает меня недоуменным и снисходительным взглядом. — Это истерики великовозрастного дитяти Павлуши тебя так впечатлили?

— Радует одно, что я тебя никогда не любила, — тихо и презрительно признаюсь. — Я лишь из-за отца за тебя вышла.

— Тоже мне новость, — скалит белые зубы, которые он вставит себе пять лет назад. — Ты считаешь, что меня это должно расстроить? Впечатлить? Удивить? Я сам на тебе женился из-за договоренностей наших отцов.

В нем ничего ко мне нет, как и не было.

Расстраивает ли меня это?

Нет. Я все эти годы знала, за кем я замужем, но слова Вики меня возмутили.

Он был готов трахать мать невестки.

А как же элементарные приличия и принципы?

Даже у гуляющих мужчин они должны быть.

У Саши они были. Где-то глубоко под слоем дерьма, но были. У Виталия – нет. Никогда не было.

Но зря он считает, что я опять просто заткнусь, а после мою агрессию выплесну на кого-нибудь другого.

Психи моего сына, его метания, его отчаяние… обожгли меня.

— Вот ты продолжаешь считать себя умным и крутым мужиком, — пробегаю пальцем по краю чашки, — но сына-то чужого воспитал.

Теперь в его глазах горит не гнев.

Он растерян.

Его лицо, еще секунду назад застывшее в маске цинизма, обваливается. Щеки опадают. Глаза становятся круглыми, невидящими, как у рыбы, выброшенной на берег.

Он смотрит на меня, но не видит. Видит пустоту. Или – страшную возможность. Рот приоткрыт. Дыхание замерло. Он не может вымолвить ни звука. Ни отрицания. Ни ругани. Ничего.

— Что ты… несешь…

— Помнишь нашего садовника? — я делаю невозмутимый глоток. — Генадий…

Мне двадцать, а ему было сорок. Мощный мужик такой с черными внимательными глазами и всегда потный. Часто работал лишь в одних штанах, и поде его загорелой кожей соблазнительно перекатывались мышцы.

Он меня как-то застал ревущей в беседке за живым лабиринтом. Я там спряталась от криков Виталия, который был недоволен тем, что я слишком долго болтала с подругой.

В общем, Гена утешил меня, а после на следующий день уволился и пустился в бега от греха подальше.

Его утешение могло стоить ему жизни, если бы все вскрылось.

Но сейчас он вероятно уже и сам помер от естественных причин.

Я родила Пашу, и Паша не был сыном Виталия, но никто и подумать не мог, что я способна на подобную гнусность.

Женщина рядом с нелюбимым и нелюбящим мужем способна на многое.

Я не отвожу взгляда от Виталия. Смотрю в его испуганные глаза. Вижу панику. Вижу ужас. Вижу… осознание.

— Ты лжешь…

— Нет, — качаю головой. — Паша не твой сын, — расплываюсь в улыбке, — сюрприз.

Он вскакивает. Неловко, толчком, чуть не опрокидывая кресло. Стоит надо мной, дыша тяжело, гневно. Запах его одеколона, обычно едва уловимый, сейчас кажется резким, агрессивным, смешиваясь с запахом кофе и сладкого джема.

Я не боюсь.

— Я тебя убью! — рявкает Виталий, а затем замирает.

Слово «убью» вырывается хриплым, неестественным рыком. Он делает шаг ко мне, его рука сжимается в кулак, жила на шее пульсирует, как канат.

И вдруг – все замирает.

Его правая рука дергается, пальцы разжимаются. Планшет, который он все еще сжимал в другой руке, с глухим стуком падает на ковер. Его лицо… оно не просто меняется. Оно сползает. Правая бровь резко поднимается вверх, а левая обвисает, как мокрая тряпка. Правый уголок тонких губ опускается вниз, обнажая зубы в гримасе, которая уже не похожа на злобную усмешку. Это нечеловеческое искажение.

Он пытается шагнуть, но его нога не слушается. Она подворачивается, как у марионетки с перерезанной нитью. Он падает. Не изящно, не как подкошенный, а тяжело, всей своей массой, боком на ковер, рядом с упавшим планшетом. Его левая рука и нога беспомощно дергаются в странном, отрывистом ритме, а правая сторона лежит неподвижно, мертвым грузом.

Он пытается поднять голову левой рукой, но мышцы шеи не слушаются. Голова бессильно падает обратно на ковер. Из перекошенного рта течет слюна, смешиваясь с пылью на ворсе. Его дыхание стало шумным, хриплым, как у загнанного зверя. Каждый вдох – борьба. Каждый выдох – клокотание.

– С…ви…нья… – выдыхает он

Вот же козел. Его накрыл инсульт, а он меня оскорбляет. Я же говорю. Даже могила не исправит.

Я медленно ставлю чашку на стол. Я встаю. Подхожу к хрипящему Виталию.. Смотрю сверху вниз на него и шепчу:

— Милый, ну что ты так разволновался. Дело-то… житейское.

Я выпрямляюсь. Достаю из кармана халата телефон. Набираю номер скорой. Голос мой ровный, без тени паники, как будто докладываю о сломавшейся стиральной машине.

– Скорая помощь? Да. Мужчина. Потеря сознания, судороги, перекошено лицо, невнятная речь. Похоже на инсульт. Адрес…

Я называю адрес, глядя на дергающееся тело у моих ног. На слюну, растекающуюся по персидскому ковру. На пятно мочи.

— Ша…лава…

— Я не хочу, чтобы ты умирал сейчас, Виталий, — вздыхаю. — Для тебя это слишком просто.