Глава 8 · В которой задумка Лели вызывает в герое больше эмоций, чем он сам мог предположить

Говорят, для каждого найдется тот, кто выведет его эмоции на новый уровень. Сотни лет я считал себя спокойным и рассудительным, где-то даже холодным. Умел сопереживать чужому горю, но никогда не испытывал таких сильных эмоций, как сейчас. Рядом с Лелей меня словно подменили.

Едва продрав глаза, я связался с отсеком обслуги.

— Да-да? — почти томно ответила Миетта.

— Где находится Лелейна Милава? — сходу озадачил ее я, параллельно умываясь.

— В звуко- свето- непроницаемой комнате, — отчеканила биобот с оттенком недовольства.

Я отключил связь и поспешил завершить утренний моцион. Аппетит резко улетучился, хотя спросонья желудок буквально сводило от голода. На каком-то болезненном душевном подъеме бросился я к Плазме и застал умилительнейшую картину.

Леля стояла и в задумчивости разглядывала трехмерные изображения преступников.

Расслабленная поза очень шла ей. Чуть приоткрытые губы напоминали экзотический цветок — маленький, но невероятно совершенный. Огромные распахнутые глаза зачаровывали почище всяких духов с феромонами — новомодного манка для противоположного пола. Трикотажный костюм не скрывал точеных линий фигуры, даже сквозь шаровары отчетливо проступали очертания круглых, соблазнительных ягодиц.

Несколько секунд наблюдения стоили мне всего самообладания разом, замутили рассудок похлеще сильного алкоголя. Я сомлел, рисуя себе, как обниму Лелю, разверну и поцелую. А потом…

Болезненное возбуждение вернулось, такое же сильное как вчера и до неприличия навязчивое. Зацепив руки за карманы, чтобы немного сгладить внушительный бугор на брюках, я не сдержался, прокомментировал действия Плазмы в расчете на флирт, шутку. Но Леля резко напряглась — вся как-то подобралась, вытянулась, замерла.

Я попытался сблизиться с ней, осторожно приобнять, хотя тело настойчиво требовало другого, гораздо большего. Но Леля отшатнулась как от мерзкой жабы. На душе заскребли кошки, больно зацарапали коготками. В груди словно что-то застряло — очень острое, тяжелое. Оно резало и сдавливало одновременно. Я вдыхал через раз, а Леля… Леля продолжала избегать малейшего контакта, отдаляться на приличное расстояние.

Непривычное бешенство охватило все мое существо. Почему она так? Какого черта? Я нормальный мужчина! И даже получше многих! А то, что вытворяю в постели, черта с два повторит землянин! Чем я ей так неприятен? И почему она не скажет этого вслух, в лицо? Какого черта держит за дурака? Я млею рядом с ней, теряю контроль, а Леля скачет как газель от тигра.

Я хотел схватить ее, сжать в руках, почти до боли, до неподвижности, и заставить говорить. Вынудить объясниться, в конце-то концов!

Но почему-то отступил.

И мы снова с головой ушли в работу.

— Ну вот как один гуманоид… человек… мог одновременно расстрелять три семьи талькаирсов? — бормотала себе под нос Леля, закапываясь в бумаги. — В домах, разнесенных друг от друга на весьма приличное расстояние? Он, что растроился? Зачем вообще пользоваться такими разными способами убийства? А еще этот загадочный отравитель…

Она забавно хмурилась и продолжала то ли ворчать, то ли думать вслух.

— Жертв находили всегда поодаль от домов. Непременно вблизи границы. В одиночестве. Все как в первый раз. Убийцу никто не видел. Никто не слышал, чтобы один или несколько колонистов нашли иглы рилакки. И ведь преступнику надо было где-то прятать их! Прятать хорошо, качественно. Не повредиться самому, уберечь близких. Они же прозрачные, липкие эти колючки. Случайно остались на одежде, прилипли к волосам… и пиши пропало.

Мы до самого вечера копались в документах, в тщетных поисках хотя бы какой-то зацепки. Но так ничего и не обнаружили.

— А если расспросить агентов, что работали над делом до нас? — предложила вдруг Леля, но потом расстроенно покачала головой. — Скорее всего, ничего не выйдет.

— Ну попробовать-то можно, — попытался приободрить ее я.

— Хах… Почему нет? — вздохнула Леля и нажала кнопку вызова обслуги. Конечно же, отозвалась Миетта.

— Да?

— Мы можем связаться с агентами, которые вели дела колоний до нас?

— Нет, — предсказуемо сообщила Миетта. — Они в дороге. Летят домой. Связи нет.

Леля недвусмысленно хмыкнула и кивнула, словно хотела сказать: «Так я и думала».

Чего уж тут думать! Яснее ясного. Правительства заметали какие-то следы. Что-то не должны были мы обнаружить, о чем-то не должны были догадаться.

…

Плазма снова подошла к неподвижным призракам убийц. Казалось, она заметила что-то новое, удивительное. Даже глаза Лели расширились. Она медленно присела и приблизила лицо к ладоням трехмерных фигур. Вдруг резко вскинула голову, хмыкнула и хотела что-то сказать…

Но тут нас основательно качнуло. Я едва восстановил равновесие. Плазма ловко присела почти в позу йоги. Одну ногу выставила вбок, другую согнула. Оперлась ладонью в пол и вроде бы зафиксировала положение. Казалось, все позади. Мы встревоженно переглянулись, Леля приоткрыла рот, снова намереваясь что-то сказать…

И тут зеленый ковер ушел из-под ботинок, а стены задрожали. Нас тряхнуло еще раз. Да так основательно, что Леля пошатнулась и почти распласталась на полу. Я прыгнул к ней в последнюю секунду. Упал на колени и удержал лицо Плазмы в сантиметре от зеленого ковра. Леля быстро схватилась за мое плечо, и скопировала позу. Нас затрясло сильнее. Пол, стены и потолок заходили ходуном. Складной столик зашатался, задергался. Жалобно звякнул, сложился и с грохотом рухнул на пол стопкой железа. А потом уверенно поехал к дальней стене. Врезался в нее и начал биться, словно намеревался выйти вон. Кресла покатились в одну сторону, в другую. Начали цепляться ножками, сталкиваться и переворачиваться.

Леля всхлипнула и прижалась ко мне. Я обнял ее, словно мог закрыть от надвигающейся беды и ощутил себя едва ли не суперменом. Сейчас, здесь, казалось, мне под силу испепелить целую планету, взорвать взглядом звезду, лишь бы защитить хрупкую женщину на своей груди.

Я не успел понять — что чувствовал по поводу неожиданного несчастья. Лишь тепло разливалось внутри, а мощь прибывала в тело. Лишь сердце отстукивало в такт с Лелиным и я ничего не боялся. Так странно… Там, в больнице я отчаянно боялся смерти. Того, что боль усилится до невозможной, нестерпимой. Того, что это все… конец. А сейчас… сейчас меня не страшило ничего.

Нас затрясло так, что кресла начали подпрыгивать как громадные жабы. Грохот их встреч с полом заглушал столик. Он заскакал тоже, зазвенел и продолжил штурмовать стену.

Нас с Лелей ежеминутно подбрасывало вверх. Я подхватил ее на руки, чтобы не повредилась от удара об пол. Приземления были чувствительными.

Несколько кресел решительно запрыгали в нашу сторону. Преодолели полкомнаты, с глухим звуком столкнулись и кубарем покатились навстречу.

Я подскочил на корточки и рванул вбок. Еле увернулся от еще одного кресла, и еще двух.

Они сгрудились впереди, и корабль дернулся еще раз.

Нас подкинуло вверх так, что кресла остались внизу. Плохо соображая, что делаю, я сгруппировался, закрывая Лелю. Она сжалась комочком у меня в руках, спрятала лицо на груди и затихла.

Падение, как и ожидалось, было жестким. Я использовал технику парашютистов. Приземлился на полусогнутых ногах, и, не пытаясь удержаться вертикально, повалился вбок, защищая Лелю рукой и ногой. Мы рухнули на пол.

Да, гематом после всего этого можно уже не считать. Сарказм придал мне сил. Я прижал Лелю покрепче. Она съежилась в позе зародыша. Очень вовремя. Нас швырнуло опять. Вверх и вперед, прямо на кресла.

Они сгрудились бесформенной мебельной кучей и глухо гудели, толкая друг друга, как овцы в загоне. Я понимал, что лучший шанс попасть ногами на сиденье. Но слегка промахнулся. Угодил на поручень, и кресло начало переворачиваться. Я отчаянно толкнулся и все-таки отскочил вбок. Приземлился на пол и чуть прокатился по инерции.

Казалось, конца и края не будет светопредставлению.

Я приготовился к худшему. Защищать Лелю от этого худшего. Но тут все прекратилось. Замерли кресла, хотя только что бились об стены, словно пытались проделать в них дыры и выйти в открытый космос. Стол вонзился в угол и замер там, неприятно дребезжа. Стены и пол медленно восстановили прежнее положение. Или это мы его восстановили?

Леля пораженно посмотрела на меня и немного отстранилась.

— Ч-что это было? — произнесла почти шепотом, вся дрожа.

— Уже все хорошо. Прошу сохранять спокойствие, — ответил вместо меня ровный голос Миетты, и тут же экран на стене погас. Считал ДНК гостьи и защитил секретную информацию.

Биобот застыла в дверях и изображала, похоже, самую широкую из своих улыбок.

— Что это было? — мой вопрос прозвучал почти грубо. Миетта перестала улыбаться и монотонно пояснила:

— В нас врезался массивный плазменный сгусток.

— Что? — рот Лели приоткрылся, а глаза расширились. Она мигом прекратила дрожать, вместо этого мускулы натянулись лентами, а ладони сжались в кулаки. — В нас стреляли из плазменной пушки?

— Именно это я и сказала, — как ни в чем ни бывало сообщила Миетта, и прежде чем мы успели задать новый вопрос, добавила: — Но как я уже сказала, все позади. Волноваться не из-за чего. Корабль создавал вокруг себя искажающее силовое поле. Поэтому выстрел едва задел нас. Транспортник почти не поврежден. Мы сразу вошли в ближайшую кротовую нору. Изменили курс. На планету прибудем с небольшим опозданием. Новый курс не предполагает выхода в открытый космос. Поэтому беспокоиться не о чем. Вы высадитесь в колонии не утром, а после трех часов дня по земному времени. Зато иные сюрпризы невозможны. Приношу извинения за неудобства. В хранилище вы найдете успокоительный чай.

Миетта уже почти скрылась за дверью, когда нервный крик Лели остановил ее.

— Искажающее поле? Это же новые военные технологии! Зачем обычный транспортник ими снабдили? Кто летал тут до нас? Кому вообще стрельнуло напасть на мирный корабль? Что тут происходит? — городила Плазма один вопрос на другой.

Я понимал ее — то, что сообщила Миетта, казалось немыслимым, а самое главное — абсолютно не логичным.

Летели себе агенты, никого не трогали. И вдруг — бац — в них палят из боевых плазменных пушек, как во время какого-нибудь конфликта галактического масштаба.

И главное — зачем? Правительства Земли и Талькаирсы недвусмысленно передали нам через шефа, что ждут, надеются, мечтают, чтобы мы добрались до места и назначили кого-то виновником. В их интересах побыстрее доставить агентов на Муританну, живыми и невредимыми. Другим расам плевать на конфликт с большой колокольни. Никто из них не высказался в поддержку одной из сторон, никто не вызвался помочь в расследовании, никто не проявил хотя бы толики заинтересованности.

И если мы не мешаем землянам, не мешаем талькаирсам, не мешаем другим расам Галактического союза, тогда кому взбрело в голову разнести транспортник на десятки кусков? И ведь начальство что-то пронюхало! Не зря же снабдило нас самыми передовыми средствами защиты. Где это видано, чтобы транспортник оборудовали лучше, чем военные истребители последней модели?

Пока я ошалело осмысливал произошедшее, биобот развернулась — как манекен, ей богу — и ошарашила нас почище недавнего происшествия.

— Никто не летал. Транспортник новый и готовился к вашей командировке специально. Я могу идти?

— Нет уж! — Леля вскочила на ноги едва уловимым движением и в мгновение ока очутилась рядом с Миеттой. Сильная, ловкая и стремительная Плазма восхищала меня все сильнее. — Вы говорите, транспортник готовился для нас. То есть предполагалось, что нас атакуют самым современным оружием?

— Об этом мне неизвестно, — пожала плечами Миетта.

— Стоп, — я присоединился к девушкам, всем телом ощущая близость Лели — она ужасно мешала думать, зато совсем избавляла от страха и сомнений. — Зачем корабль, рассчитанный только на нашу миссию снабжать защитой сверсовременных военных истребителей?

— Простите. Я не владею такой информацией, — снова пожала плечами Миетта. Скорее всего набор ее недоуменных и удивленных жестов этим и ограничивался.

— Вайлис, — Леля потянула меня за рукав и хитро подмигнула. Странно, между нами снова установилась невидимая связь. Я ловил мысли Плазмы на лету и продолжал ощущать ее всем телом.

Никогда еще не испытывал такого бешеного коктейля эмоций. Желание не уходило. Рядом с Лелей оно теплилось во мне, не зависимо от ситуации и часто причиняло сильный дискомфорт. Зато другие чувства сменяли друг друга как в кайлейдоскопе. Когда Леля льнула, искала совета, помощи, я ощущал себя суперменом, готовым в одночасье сгонять на Муритану без корабля. Разобраться со всем и со всеми. Мускулы наливались силой, мысли не текли, летали со скоростью света. Казалось, я даже видел и слышал лучше прежнего. Когда она шарахалась, отталкивала, накатывало острое чувство собственной неполноценности, ничтожности и непригодности абсолютно ни на что. Сердце билось с усилием, с болью, грудь наполнялась тяжелым, вязким воздухом, и выдохнуть его обратно было целой проблемой. Когда, вот как сейчас, Леля предлагала действовать сообща, вовлекала в мозговой штурм, в игру, меня охватывало небывалое воодушевление, идеи били через край.

— Миетта, — ласково обратилась Леля к биоботу — а она хитрюга, эта Леля. — Скажите пожалуйста, корабль предназначался только для нашей миссии? Ну его не запланировали сразу на две? На три?

— Только для вашей, — очень ровно сообщила Миетта.

— А стреляли с дальнего расстояния? — теперь я прямо чувствовал, как вздрагивает Леля, вспоминая про пережитую атаку. Она не просила об этом и всегда отталкивала меня, если брал инициативу в свои руки. Но сдержаться не вышло. Даже не так — сначала я ободряюще пожал руку Плазмы, и лишь потом подумал. Она слабо дернулась и предсказуемо отстранилась, но в голосе появилась прежняя уверенность. — Палили издалека? И куда метили?

— Метили в двигательные отсеки, — ошарашила Миетта. Даже мне стало не по себе от новости. Несколько минут назад мы могли взорваться, сгореть в одночасье. Даже попрощаться бы не успели. Леля вздрогнула вновь, как-то немного сникла, но с видимым усилием расправила плечи и слушала без очевидных признаков паники.

— Стреляли с другого транспортника, — продолжала между тем Миетта. — Расстояние определить не удалось. Оружие последней модели. Скорость плазменного выброса очень мало гасится расстоянием. Поэтому возможный диапазон дистанции между нашим транспортником и нападавшим слишком велик. В ближайшем космосе неучтенных транспортников не обнаружено. Только те, которые следуют по графику космотелепередвижений.

Леля нахмурилась и вдруг сама пожала мою руку. Ее прохладная, чуть влажная ладошка уместилась в моей целиком. Я сжал ее, согревая. Стало до щемящего тепла в груди приятно, что Леля обращается за помощью. Господи! Как же здорово опекать ее, оберегать и поддерживать! Пусть даже я отлично понял жест Плазмы — она предлагала вступить в разговор, задать свой вопрос, сбив Миетту с панталыги. Вполне возможно, биобот и впрямь не знает ничего важного. Но не исключено и то, что ее запрограммировали не выдавать определенные сведения. Только вот общалась Миетта не с обычными гражданами Союза, а с опытными агентами АУЧС. Мы, как никто, умели обойти программные блоки роботов, сбить их с толку.

— Двигательные отсеки? Это где? — притворился я дураком.

Следующие несколько минут Миетта подробно объясняла нам структуру корабля, и Леля прикрывала рот ладонью, чтобы не зевнуть.

Как только биобот закончила, Плазма встрепенулась и уточнила:

— Значит, если бы не искажающее поле, мы бы взорвались?

— Нне… совсем так… — медленно начала Миетта. — Есть скрытый, резервный двигательный отсек. Он включен в корабль как запасное оборудование. Если бы мы успели дезактивировать топливо в стандартном двигательном отсеке, удар не уничтожил бы транспортник. А мы смогли бы двигаться дальше. По курсу.

— Плазменный сгусток… он был большой? Какой температуры? — снова потребовал я у биобота энциклопедические сведения.

Такие модели с огромным трудом переключались. И если хорошенько погонять их туда-сюда, есть шанс прорваться через блоки секретности.

Миетта с небольшими, но уже заметными задержками, выдала целый список плазменных характеристик, и Леля мигом вернулась к нашим баранам:

— А нападавшие не предполагали, что у нас может быть искажающее поле?

— Предполагали. Поэтому стреляли очень крупным сгустком плазмы. Для поражения такого не требовалось. Но последняя версия искажающего поля позволяет вдобавок размазать энергию любой подобной атаки. Данную версию пока не устанавливали ни на одном истребителе. Информация о ней строго засекречена.

— На какое расстояние размазывает искажающее поле плазму? Какая итоговая энергия доходит до корабля? — без перехода встрял я.

На нас с Лелей пролился очередной ушат никчемных цифр и пояснений.

— Получается, кто-то знал, что обычный агентский транспортник оснащен как военный корабль. Но не владел точными характеристиками спецоборудования. То есть этот кто-то обладает высокой степенью доступа к секретным данным. Но не самой высокой. Так?

— Степень доступа девяноста из возможных ста, — проронила Миетта и замолчала — мы вытащили из нее что-то лишнее.

Как всегда после такой процедуры биобот ненадолго «подвисла» — замерла как манекен, взгляд потух, руки безвольно повисли вдоль тела. Программные блоки восстанавливали контроль над мозгом Миетты, запрещая и дальше делиться секретными сведениями.

Пока биобот приходила в себя после внезапного хакерства, я кивнул Леле и мы отошли к креслам. Я поставил два напротив экрана, близко друг к другу. Опустился в одно и жестом предложил Плазме сделать тоже самое. Она не сопротивлялась, как опасался, устроилась рядом, положила руку на подлокотник и ненадолго наши ладони соприкоснулись.

Я удивлялся себе все больше и больше.

Прежде сосредоточенность на работе, на неприятностях неизменно отключала эмоции, чувства и желания. Не зависимо от их силы и срочности. Только не сейчас. Я чувствовал близость Лели, как будто не был с женщиной не месяц, а два или даже три. И как бы не менял позу в кресле, комфорта не добился. Но сладкая дымка в голове не мешала связно и быстро мыслить. Возможно, не так кристально ясно, как прежде, но я почти не чувствовал разницы.

— Это кто-то из планетарного правительства. Но не из самых высоких шишек, — шепнул Леле. Она согласно кивнула.

— Не понимаю зачем? — спросила немного растерянно и, кажется, слегка оцепенело.

— Хм. Думаю, он замешал в происшествиях. Пока не уложил в голове стройную теорию. Но, кажется, кто-то пытался решить проблему собственными методами. Возможно, он как-то заинтересован в колонии. Слышал, как минимум, три земные корпорации нацелились на Муританну. А где корпорации там и…

— Продажные политики, — закивала Леля, — Очень даже может быть, — и забавно поморщила нос. — Не люблю политику. Всегда старалась держаться в стороне. А теперь получается, у нас появился враг. И враг могущественный. Очень могущественный. Бррр… — Плазма уронила голову и вздохнула — то ли опасливо, то ли расстроенно. Во мне забурлили такие эмоции, что сдержаться снова не получилось. Я обнял Лелю за плечи, и притянул поближе, положив ее голову себе на плечо. Страх ушел совершенно. Хотя сейчас было самое время бояться. И даже очень бояться.

Я четко осознавал, что теперь нам нужно держать ухо востро. Что расследование ставит под удар не только наши репутации, но и жизни. И был готов защищаться, а самое главное — защищать Лелю. Почему-то это казалось намного важнее, чем спастись самому. Вытащить ее из передряги, вернуть на землю и… И уже не отпускать. Очень некстати, мельранское либидо затмило разум. Близость Лели, то, как она прильнула ко мне, совсем сбили с толку. Мигом унесли мысли очень далеко от нападения, от угрозы нашим жизням, от нового, нежданного врага. Неведомого и оттого вдвойне опасного.

В паху стало горячо и тяжело, но я почти не чувствовал дискомфорта — настолько было тепло, уютно и приятно, что Леля не отталкивает, не напрягается. Я даже чуть прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, чувствуя, что еще немного и выгоню биобота, усажу Лелю на себя. А потом…

— У вас есть еще вопросы? — испортила все Миетта.

Леля вздрогнула и даже не отстранилась, пулей выскочила из кресла.

В груди снова заныло, почудилось, на плечи резко свалилась каменная глыба и придавила к земле. Я с трудом поднялся на ноги, и, не скрывая раздражения, бросил в сторону биобота.

— Да, вы свободны.

Я остановился, наблюдая за Лелей. А она в задумчивости обошла по-прежнему зависшие посреди комнаты трехмерные изображения преступников. То ли намеренно разрывала нашу незримую связь, то ли, на самом деле, обнаружила нечто новое и крайне важное.

Не успел я накрутить себя по поводу того, что даже мерзавец-убийца приятней Плазме, как она разрешила сомнения.

— Посмотри, — ткнула пальцем в левую ладонь ближайшего виртуального призрака, а затем в другую. — Ничего не замечаешь?

— Они разного размера? Я сразу это заметил, — согласился, не понимая еще — к чему она клонит.

— У остальных тоже есть этот дефект, — Леля кивнула на три другие фигуры. — Но у этого он заметней. И приглядись сюда, — она отошла, жестом приглашая меня приблизиться.

Я проглотил гневные слова по поводу того, что Плазма снова шарахается, как от мерзкой жабы или склизкой каракатицы. Жар бросился в лицо, ладони сжались в кулаки. Я решительно двинулся к Леле, с твердым намерением объяснить, что не собираюсь терпеть ее пренебрежение. Сердце поминутно екало и больно кололо, но внезапно рука преступника немного охладила пыл, ослабила неприятные ощущения.

Я отчетливо увидел разницу между строением костей одной ладони виртуального призрака и другой. Не слишком заметную, но достаточную, чтобы догадка лучом света мелькнула в голове.

Я поднял глаза на Лелю, и мы почти хором произнесли:

— Нарощена. От самого локтя!

— Господи! — всплеснула руками Леля. — Эта процедура стоит целое состояние. Проще пересадить.

— Но тогда нет идентичности ДНК. А значит, нужно постоянно следить за отторжением тканей и костей, — парировал я. — Вечные анализы, таблетки любому жизнь испортят.

— Но это же бешено дорого! — снова возмутилась Леля.

— В том-то вся и прелесть! — выпалил я, и она пораженно захлопала глазами. Красиво. У Лели были длинные ресницы — не загнутые вверх, но очень длинные. Она не красилась, не завивала ресницы, и они не слишком бросались в глаза. Зато когда Плазма моргала или прикрывала глаза, казалось, тонкая вуаль ложилась на нижнее веко.

— Я… не… поняла, — отвлекла меня Леля от приятных наблюдений.

— Теперь мы знаем, что подозреваемый богат или имеет богатых друзей, покровителей, работодателей, — с удовольствием поделился я. — Кстати, факт очень даже вписывается в теорию о нападении…

Леля вздрогнула, но очень быстро выпрямилась и расправила плечи. С такой женщиной я пошел бы в разведку. Если она и поддавалась страху, то всегда умела побороть его и сосредоточиться на важном.

Я сдержал неуместную улыбку и закончил: — А еще… еще мы знаем, что его левая рука…

— Младше правой! — выпалила Леля. Она даже слегка подпрыгнула от воодушевления.

…

Встряска, как обычно подействовала на меня благотворно. Голова прояснилась, мысли перестали беспорядочно роиться, сбивать с панталыги.

И я решил иначе подойти к общению с Лелей. Будто бы внезапно прозрел.

Она расслаблялась во время мозгового штурма, раскрывалась, сама за собой не замечая. Этим грех не воспользоваться! Мы всерьез занялись отравителем, вытащили отчеты, данные судмедэкспертизы, показания свидетелей и я решил, что пора.

Как и ожидал, полезных сведений набралось шишь да маленько. Но проштудировать наработки по делу был наш долг и мой шанс хоть немного сблизиться с Лелей. Кроме сумасшедшего, болезненного, почти бесконтрольного желания, Плазма рождала все больший интерес. Мне все сильнее хотелось узнать ее получше. Чем жила Леля? Скольких любила? О чем мечтала перед сном?

Почему-то казалось у нее глубокий внутренний мир, ужасно и возмутительно никем не востребованный.

И вот пока мы перечитывали и обсуждали отчеты, показания, я потихоньку начал закидывать удочку.

Поначалу все шло идеально, в точности так, как и планировал.

— Леля? — спросил Плазму, пока она по самую макушку углубилась в наброски психологов разных спецслужб. — А индиго сразу получают способности? Мне всегда было любопытно. Вот каково это родиться и сразу — бац — не такой как все.

Леля метнула в меня пораженный взгляд и пожала плечами:

— Я думала полукровки лучше нашего знают — каково это быть особенными. Хм… Я получила дар лет в шестьдесят. До этого лишь немного управляла электричеством. Способности не с рождения появились, конечно. Нееет. Позже. Я не отловила — когда. Просто однажды поняла. Сложнее было обуздать дар. Вначале сжигала все, что ни попадя, — она повествовала почти безэмоционально, даже где-то отстраненно. Словно пересказывала старый-престарый фильм. Давным-давно он затронул за живое, но теперь… теперь остался лишь блеклым черно-белым снимком рядом с пестротой реальности, безумными красками новых впечатлений.

Я помолчал, давая Леле вчитаться в документы. Она дотошно сверяла описания преступника разными психологами, отмечала — в чем они сходились друг с другом и в чем не соглашались категорически.

— А долголетие? — выждав паузу, продолжил расспросы.

— Я просто знала и все, — она немного растерялась, окатила задумчивым взглядом, будто бы не понимала — как объяснить. Но мне этого и не требовалось.

— Мне говорили, вы общаетесь мысленно. А давно ты слышишь их? Каково это вообще? Ну слышать голоса в голове?

— Да никак, — задумчиво ответила Леля. — Ты просто получаешь какую-то информацию, обрывки фраз. Ну как будто бы слышишь их. Иногда видишь картинки. Воспоминания, истории… Что-то вроде того. И точно знаешь — они не твои. Потом учишься общаться. Связываться, прежде всего. Потом долго и нудно осваиваешь отключение от чужого сознания. Оно гораздо сложнее, чем подключение. Хотя кажется наоборот. На самом деле все как-то интуитивно. Неосознанно. Будто бы мы как биоботы на что-то изначально запрограммированы.

— А вы… как-то тренируетесь? Общаетесь? У вас есть профсоюз индиго?

Леля усмехнулась — мне удалось совершенно раскрепостить ее. Мышцы Плазмы расслабились. Она неосознанно откинулась на спинку стула, положила стопу на колено, словно планировала сесть в позу лотоса, но остановилась посередине. Немного помедлив, Леля устроилась в кресле по-турецки и бросила на меня прямой, почти заинтересованный взгляд.

— Иногда встречаемся. Но очень редко. Я видела от силы шесть индиго, из сотен земных. Не говоря уже о тех, кто живет в колониях. Зато мы всегда помогаем друг другу, если сталкиваемся. А ты видел отца? Родственников-мельранцев?

На долю секунды я опешил, оцепенел. Она вот так запросто, залезла в душу, нашла самое болезненное место и ковырнула. Но весь ужас заключался в том, что мне вдруг очень захотелось поделиться с Лелей сокровенным. Тем, чем никогда и ни с кем не делился.

Мама приучила меня не жаловаться, не стенать на судьбу и никому не показывать, даже если тебе совсем худо. Редких приятелей я уверял, что люблю мельранскую родню, а они принимают байстрюка с распростертыми объятиями. Только встречаемся мы очень редко. Но… это всего лишь веяние времени — любить за тысячи километров, а то и световых лет. По горло в суете и заботах видеться только при крайней необходимости, перекидываться смайликами и комментариями в блогах, на форумах. Годами искать минутку на разговор по видеосвязи и вечно отменять его из-за пустяшных, в общем-то, причин. Отчасти так оно и было. Но в глубине души я знал, что если бы хотел, нашел время и место, и достучался до тех, инопланетных родственников. Но я не хотел. И вот сейчас, впервые за столетья, возникла потребность рассказать об этом. Откровения полились из меня рекой, наполненные непривычно бешеными эмоциями.

Внутри закипала злость, круто замешанная на горечи и боли. И снова, как очень-очень давно к ним примешивалось это неистребимое ощущение потери.

При всем желании я не мог остановиться. А Леля… Леля застыла — то ли удивилась, то ли сосредоточилась на моем рассказе. Хотелось бы думать, что второе. Я почему-то изо всех сил искал ее взгляд, но Плазма отвела глаза и посматривала искоса, из-под опущенных ресниц. Я не мог разгадать выражение ее лица. Губы Лели чуть вытянулись, вздрагивали, но в остальном она казалось неподвижной и бледной, как мраморное изваяние. Только пальцы жили своей жизнью, сминая и перебирая виртуальные листки. Компьютер реагировал на манипуляции Лели — страницы вздрагивали, шелестели, уголки загибались, как настоящие.

Меня беспокоила реакция Плазмы, но остановиться, дать нам обоим передышку, не получалось.

Словно вскрылся нарыв, и он должен был очиститься, чтобы перестать болеть, зажить.

Я поведал Леле о том, что мельранская родня поначалу не признавала ни меня, ни маму. Потребовала ее письменно отказаться от претензий, и от алиментов, от встреч с отцом. Угрожала расправой над всей семьей — над дедом, бабушкой, тетей. Позже я выяснил, что мельранцы не могли выполнить гадкие обещания — наши правительства на тот момент уже заключили договор. Даже таким высокородным, богатым инопланетникам, как мои родственники, убийство землян не сошло бы с рук. АУЧС уже тогда жестко контролировало людей, так или иначе связанных с мельранцами. Мама и ее семья находились под защитой нескольких спецслужб сразу.

Но, знай она об этом, уверен, все равно подписала бы документы. Мама была такой — решительной и сильной, по-настоящему сильной душой женщиной.

Я ни разу не заставал ее плачущей.

Помню, когда пошел в школу — до 12 лет меня обучали на дому репетиторы — впервые столкнулся и с обожанием и ненавистью к полукровкам.

Химичка — очень полная, похожая на жабу в очках — презрительно потребовала, чтобы я встал и при всем классе, поставленным лекторским голосом продекламировала:

— Вот! Полюбуйтесь! Результат химической реакции между не способной устоять перед инопланетником землянки и похотливым мельранцем.

Чтобы класс проникся всерьез, химичка ткнула в меня толстым пальцем, похожим на сардельку. Ребята притихли — справа захихикали, слева зашушукались, сзади завздыхали. Химичка подошла поближе, поправила узкую фиолетовую блузку, и складки жира на ее животе и бедрах проступили сильнее. Обрюзгшее лицо, с несвежей, прыщавой кожей, заштукатуренное так, что казалось еще немного и косметика склизким желе свалится на пол, приблизилось к моему.

— Ну, покажи, как тебя там дома учили! — с вызовом потребовала химичка.

И я показал. Рассказал урок так, что ее отвислые щеки задрожали от бессильной злобы.

Но придя домой, дал волю чувствам. Плакал и рвал тетрадь по химии, словно передо мной эта ужасная жаба. И тогда мама подошла своей летящей походкой, словно не касаясь земли маленькими стопами. Ноги у нее, на зависть всем подругам, были тридцать шестого размера, удивительного для женщины среднего роста. Как сейчас помню одухотворенное, точеное лицо мамы, с острыми скулами и подбородком, с родинкой под губой и маленьким шрамом на носу. Она наклонилась, обдав меня запахами новомодных художественных красок и домашних оладьев, обняла за плечи теплой рукой и сказала:

— Никогда не позволяй обиде себя обидеть.

И поцеловала, так как умела только она — в затылок, потрепав непокорные вихры.

Мама никогда не давала обиде себя обидеть и никогда не унывала.

Ксенофобы — дед с бабушкой — вышвырнули ее с младенцем из дома за то, что связалась с инопланетником. Но мама была художницей и картины ее продавались весьма неплохо. Мы не шиковали, не излишествовали, но ни в чем не нуждались. Даже тете помогали.

Когда родители выгнали маму из дома, ее сестра получила все — внимание, заботу, и… материальный достаток. Дед много лет работал строителем в одной богатой фирме, и пенсию получал очень неплохую. Бабушка вышивала шикарные натюрморты на заказ. Тетя училась — сначала в ВУЗЕ, потом в аспирантуре, а потом в другом Вузе. И сидела у родителей на шее долгие годы. А когда деда с бабушкой не стало, оказалось, что у нее нет ни сбережений, ни работы. Тогда-то тетя внезапно и воспылала любовью к сестре и раскаянием, что так давно ее не видела, не навещала, не познакомилась с племянником.

Мне исполнилось десять, когда она появилась у нас на пороге. Высокая, нескладная, с крупными чертами лица — совсем как у деда, в узких джинсах и футболке с блестками. Ее длинные, немного крупные пальцы, унизанные кольцами с синими и зелеными самоцветами, без конца теребили ручку сумки. И брелоки на ней — стилизованные кошки из натурального меха — смешно подпрыгивали. Словно стесняясь, тетя все время прикрывала большим пальцем правой руки ноготь указательного — он был кривоват. Долго мялась на пороге, мычала что-то о том, что я ее не знаю, но узнаю, вылила на меня кучу другой словесной белиберды.

Какой я красивый, какой неземной. Я слушал в пол уха, в надежде, что мама выгонит ее взашей. Мама все отлично понимала, но подкидывала сестре немного денег, чтобы встала на ноги.

Позже, спустя много лет на меня вышел отец.

Я вернулся из очередной командировки, плюхнулся в кровать, почти задремал и тут заголосил мобильник. Ни за что не взял бы, знай я, кто звонит. Но мелькнула шальная мысль — вдруг шеф хочет уточнить что-то по поводу поездки, или первый, черновой отчет вызвал какой-то вопрос. Я принял вызов, не глядя.

И услышал тихий, вкрадчивый, очень мелодичный голос мельранца.

Я никогда не разговаривал с отцом, но сразу понял — кто «на том конце провода». Почему-то инстинктивно открыл глаза, и заходящее солнце ослепило последними лучиками.

Отец не дал и слова вымолвить — тараторил как, будто за ним гнались. Извинялся, уверял, что мечтает наладить связь. Зачем? Я не верил ему — ни в добрые намерения, ни в искреннее раскаяние. Лишь обещал подумать. Но через день позвонил мельранский дядя и потребовал оставить их семью в покое. Казалось странным, что один брат отыскал меня — не без труда, между прочим — я переехал в другой конец Земли, и почти не сидел дома, мотался по колониям, а другой открестился. Ужасно не хотелось разбираться в семейных дрязгах. Я возненавидел их всей душой, еще когда мамина родня делила наследство, пыталась урвать кусок пожирнее, картину подороже.

Они собрались в нашей старой квартире, там, где еще пахло мамиными красками и маминым оладьями… Кричали, вопили, хватали завещанные ею полотна.

Я смотрел на этих чужих, малознакомых людей отстраненно, в оцепенении — как на цирковых клоунов. И не мог дождаться, когда же они покинут осиротевшее жилище.

Наверное, после всего этого мне, за многие столетья и в голову не пришло жениться, завести детей. Казалось, нет ничего хуже, чем разбогатеть новыми родственниками. Уже и прежних хватало с лихвой.

И вот только умирая, я вдруг понял — как же хочется, чтобы кто-то присел на смертное ложе, взял за руку, утешил. Сказал, что любит и будет помнить.

Что-то сломалось во мне в тот день.

Но когда вышел из больницы, и не подумал связаться хоть с кем-то из многочисленной родни. Даже с теми немногими, кто все-таки навещал умирающего паралитика. Робко просачивался в реанимацию и, не зная, что сказать, просто стоял невдалеке от кровати, буравя полным сочувствия взглядом. Я почти не запомнил их лица. Слишком плохо видел, чтобы различать мелкие детали на таком расстоянии.

Отметил лишь иссиня-черные волосы одного — они походили на птичьи перья, запах пряностей от другой, тихое позвякивание массивной пряжки ремня третьего.

А сейчас, ни с того, ни с сего мне безумно захотелось, чтобы Леля… Леля ждала дома или, вот как теперь, сопровождала на задания. Чтобы по утрам вставала и желала доброго дня, чтобы звонила вечером, уточнить — во сколько вернусь. Я не мечтал, чтобы она ждала с горячим ужином, слишком хорошо знал, что для этого достаточно заплатить домохозяйке. Не воображал, как она вылижет дом или постирает, как многие мои коллеги. Обслуга справлялась со всем великолепно.

Но мне ужасно захотелось чмокнуть Лелю с утра — сонную и растрепанную, обнять ее, приехав из офиса — домашнюю, в халатике или трикотажных лосинах с футболкой. Двигать баночки с ее кремом на полке в ванной, чтобы поставить лосьон для бритья — теперь им достаточно было смазаться — и волосы не росли еще месяц. Захотелось, чтобы она попросила шампунь, потому что истратила свой и не заметила.

Не знаю, что на меня нашло, но от мысли об этих маленьких бытовых глупостях в животе теплело и щекотало, а голова наполнялась патокой приятного дурмана.

— Ты хочешь жениться? — Леля отшатнулась как от чумного, и лишь тогда я понял, что выложил ей все, о чем думал и грезил. Она смотрела с таким удивлением, словно я только что поделился планами убийства президента Европы или ограбления Всеземного банковского сообщества.

Я совсем растерялся. Сердце выдало сильный удар, будто пыталось вырваться из грудной клетки и замерло, сжалось. Почему она так отреагировала? Я почувствовал себя неуместным и жалким. Впервые в жизни. Я поделился с Лелей тем, что зрело глубоко внутри, тем, что еще сам едва осознавал, не понимал вовсе. А она отреагировала так… Она плюнула в душу… Мне плюнули в душу.

Наверное, я должен был разозлиться, потешить гордость, выдав ей что-нибудь оскорбительное и лживое. Вроде: «Да я пошутить над тобой хотел. Проверял — насколько ты хороший агент. Распознаешь ли вранье. А ты попалась как новичок!»

Эти слова вертелись на языке, но не хотели слетать с него — прямо прилипли, заразы.

Я смотрел в лицо Лели — расширившиеся глаза, приоткрытые губы, натянутые скулы и молчал.

Внезапно она тяжело вздохнула — как-то совсем тяжело. Будто едва могла сделать этот вздох. Покачала головой и смешно, как ребенок подтерла нос пальцем. И я увидел прозрачную капельку на щеке Лели и на пальце тоже. Она плачет?

Сердце сжалось сильнее и заколотилось так, что загрохотало в ушах. Я дернулся, чтобы обнять ее, прежде чем подумал. Но Леля пулей вылетела из кресла. С разбега плюхнулась в другое, поодаль, обхватила колени руками и спрятала в них лицо. Плечи ее вздрагивали. Да чего я ей такого сказал?

Я не понимал, что происходит и от этого ощущал себя совершенно беспомощным, ненужным.

Не смотря на протесты Лели, подскочил, сгреб ее в охапку, опустился на кресло и посадил к себе на колени. Она спрятала лицо у меня на груди и заплакала. Так горько, что мне захотелось тоже всплакнуть. Я всегда ощущал чужую боль, сочувствовал. Но как-то издалека, отстранено. Так, как сочувствуешь героям фильма, зная, что они не настоящие, не живые люди. Но сейчас… казалось раскаленные пруты жгут виски, а сердце бьется с неимоверным трудом и каждый удар приносит боль.

— Ллеля, — промямлил я. — Тыы… извини. Если что не так сказал. Ну зачем же так расстраиваться? Хочешь мятного чая?

— Шампунь с апельсиновой отдушкой… Шампунь, — прошептала она и снова залилась слезами. Плечи Лели поникли, а ладошки вздрагивали на моих плечах.

Я смутно припомнил, что заикался про этот шампунь в своей исповеди. Но кто же мог подумать, что Леля так расстроится?

Мне нравилось, когда от женщин приятно пахло, особенно цитрусами. Что же тут такого?

Аромат «привязался ко мне» из первого, тогда еще лубочного кино 4Д. Трехмерного и с запахами. Там была героиня — удивительная, милая и по-настоящему домашняя девушка. Красивая, но не такая модная как подружки. Одноклассницы считали ее невзрачной, а одноклассники вздыхали по ней издалека. Мне нравилась не столько актриса — слишком зрелая, фигуристая, взрослая для такой роли, сколько ощущения от героини. Этот флер ненавязчивого обаяния — ты чувствуешь его всем существом и запоминаешь надолго. И запах ее волос — апельсиновый.

Я ждал объяснений, но их не последовало. Вместо этого Леля резко выпрямилась — я прямо чувствовал, как разом напряглись, налились силой ее мышцы, и вскочила на ноги. Не успел снова ощутить себя хуже некуда, как обычно, когда она ни с того ни с сего шарахалась, словно от чумного, Плазма махнула мне рукой и бросилась к дверям.

— Идем со мной! — позвала уже держась за ручку.

— Что такое? — совсем растерялся я.

— Шеф! — глаза Лели гневно сверкнули, кожа на скулах натянулась. — Он что-то знает! И не будь я индиго, если не заставлю его выложить все начистоту! — с этими словами она выскочила вон, а я рванул вдогонку.