24. Глава

Семейный, мать его, завтрак! Ерзаю на стуле под ироничным взглядом пасынка. Савелий оказался усыновленным в десятилетнем возрасте сыном друзей, которые погибли в автокатастрофе. Макс старался, чтобы в прессе его имя не мелькало. Здоровый лоб двадцати двух лет явно не одобряет выбор папеньки и всем видом показывает мне свое пренебрежение — рожа кислая, будто лимонов нажрался. Стоило Сварскому отойти ненадолго, чтобы поговорить по телефону, как голубые глазенки тут же нацелились на меня, загораясь недобрым блеском. Пью спокойно кофе, листаю ленту в социальных сетях. Никак на его разглядывание не реагирую.

— Думаешь, подцепила богатенького мужика и в шоколаде теперь?

Поднимаю одну бровь и перевожу вопросительный взгляд на наглеца: интересно, что он еще выдаст.

— Видал я таких, как ты. Только деньгами помани, и все команды выполните. Сколько за ночь берешь? — кладет свою лапу мне на колено, больно сжимая. — Отсосешь мне за штуку баксов?

«Эх, плохо тебя воспитывали, мальчик! Ничего, Виолетта и не из таких баранки гнула», — поднимаюсь и хватаю его за нос, выкручиваю, «сворачивая резьбу».

— Ай, дура! Больно же! Отпусти-и-и, — заскулил, пытаясь мою руку отодрать, за что получил коленом под сраку. Руки уже не знает куда деть: то ли нос спасать, то ли задницу прикрыть.

— Еще раз маме плохое скажешь, будешь ходить Буратиной. Понял?

— Понял, только отпусти-и-и, — у него даже слезы из глаз пошли, скапливаясь под носом.

Едва выпускаю на свободу сопливчик, как прикрывая носопырку рукой, пацан убежал в сторону ванной. «У-у-у!» — слышится подвывание и матерные слова. М-да. Сейчас будет с синим опухшим носом щеголять. «Если не усвоит урок, придется воспитывать дальше», — вздыхаю.

Подхожу к кофемашине и доливаю себе горяченького ароматного напитка.

— Где Савелий? — возвращается отец семейства, замечая, что парня нет в столовой.

— Да, там… отошел, — отпиваю напиток.

— Виолетт, ты мне Савку не обижай. Молодой еще, горячий… глупости делает, а потом только думает. Да, я сам виноват, избаловал его, неправильно настраивал…

— Настраивал? — переспрашиваю.

— Объяснял сыну, почему я заядлый холостяк… Говорил, что все женщины корыстны от природы и любить не умеют.

— М-м-м! — тяну в понимании, откуда корень зла в семействе Сварских.

— Пап! Я вспомнил, что мне в институт еще надо заехать! Виолетта, пока! — хлопнула дверь входная-выходная.

— Хочешь сказать, что поменял свои взгляды на женщин?

— На одну-единственную, — дарит мне лучезарную улыбку, от которой в коленях слабость. — Я заметил тебя на одном приеме или юбилее, куда затащил меня Царский.

— Да? — округляю глаза. — Не помню я…

— Конечно, ты не помнишь, Виола. Ты только на мужа своего смотрела, не замечая никого вокруг. Знаешь, как привлекает человек, который мерцает особенным светом?

Пошли откровения, к которым оказалась совсем не готова. Макс знал меня прежнюю — блаженно-влюбленную в собственного мужа. Комок горечи никак не глотается… Эх, третья чашка кофе за утро пойдет! — отворачиваюсь, пытаясь скрыть повлажневшие глаза. Зачем он напоминает о бывшем муже и ковыряется в еще незажившей ране? Мастерски выстроенные стены начинают трещать по швам. Вдох — выдох. Удар сердца. Чашка выскальзывает из рук и разбивается, разлетаясь на осколки.

— Прости, не хотел, — обнял за плечи и прижал к себе. — Забудь все, что было, — упирается лбом мне в затылок.

— Во-сколько поедем в офис? — схожу с неприятной темы.

— Поеду только я, а мое солнце будет выбирать платье не регистрацию. Скоро подъедет Агата с несколькими вариантами свадебных нарядов. У нее с прошлого раза мерки твои остались. В семь вечера распишемся.

«Чего? Какое платье? Я думала, что свадьба — только формальность. Поставлю закорючку в документах и все. А тут еще и платье… Хотелось съязвить: а рис и голуби будут? Лучше молчать в тряпочку, или точно театрализованное представление затянется надолго».