25. Глава

— Согласны ли вы взять в жены Гаврилову Виолетту Игоревну? Любить ее, хранить и оберегать…

Вроде бы обычные слова по тексту, а какой на самом деле смысл этих клятв… Сварский не моргнув глазом отвечает: «Да!». На моем пальце новое золотое кольцо с россыпью маленьких бриллиантов. Не знаю зачем, но мы стоим напротив большого зеркала, отражаясь красивой парой. Смотрим друг на друга в отражении. Оба настороженные, оба не верящие в клятвы, только что произнесенные. Темнота в глазах Максима устрашающая, бескомпромиссная. Я будто приговор себе подписала, вручая свою жизнь непонятно кому. Рациональность во мне закончилась. Завтра можно в космонавты записываться. Что еще останется, если Сварский решит сделать меня разменной монетой? Только покинуть эту планету…

За нашими спинами немногочисленная делегация из приближенных олигарха. Сыночек стоит с краю, прислонившись к стене, сложив руки. На носу пластырь — мой подарочек. В глазах младшего Сварского ненависть и презрение. Не осуждаю его. Возможно, у них доверительные отношения с отцом, а тут какая-то непонятная баба вклинилась.

Нормальная свадебка! В ресторане журналистов больше, чем гостей. Замаялась улыбаться, скулы сводит. Новый муж всю руку отдавил… Так яростно сжимал, выкручивая запястье, когда остановить пытался. Я заявила, что с меня на сегодня достаточно. Может Виолетта устать? Моя мечта — добраться до кровати раньше, чем где-то рухну загнанной лошадью. С утра была примерка, макияж, прически, украшения… Словно куклу наряжали. Статусная невеста должна выглядеть на миллион заокеанских денежных знаков. Еще бы! Впервые магнат женится. Кто-то уж подозревал, что Максим других вкусовых ориентиров — доносится шепоток до моего чуткого слуха. Так и хотелось возразить, что у Сварского с этим все в порядке. Как ублажить женщину он преподавал там, где вы учились. Вон, опять, пока никто не видит, за полужопие схватился и мнет, маньяк.

— Поздравляю! Такое событие, — Царский расплылся в комплиментах, поднимая бокал с шампанским.

«Чтоб ты подавился, гад!» — прищуриваюсь. Даже кивнуть в ответ не хочу и отворачиваюсь.

Твою ж мать! Натыкаюсь взглядом на Павла, словно об стену долбанулась с разбега — искры из глаз и голова закружилась. И так тошно, еще он пожаловал. Смотрит в упор, расстреливая карими дикими глазами. На нем белая рубашка, неприлично расстегнутая почти наполовину. Лохматый. «Пьян, что ли? Как он вообще смог сюда зайти, с такой охраной?».

Начинаю дергаться и ищу взглядом Максима, который отошел и со своим сыном разговаривает. Ему не до меня. Тоже отношения выясняют, судя по резким жестам и покрасневшему лицу Савелия.

Блядь! Включили вальс жениха и невесты. Ко мне направляется Гаврилов, на удивление твердым шагом. Медленно тает расстояние между нами. Все кажется сюрреалистичным. Блики в полутьме от диско-шара, тумана нагнали, который ползет по полу, извиваясь змеей. Сейчас стошнит, честное слово…

— Последний танец, — протягивает мне руку Пашка.

— Последний гвоздь в твой гроб, гандон! — кулак Сварского летит в челюсть, как в замедленной съемке.

Я стою. Чего стою? Мужики красиво машутся, только зубы трещат. Подобрав длинную юбку руками, пошла на выход. Подышу, звезды посмотрю, сверчков послушаю. Тенью за мной следует один из охраны, сообщая по рации, что «объект» ведет. Чудак человек. Это я веду, а ты — тащишься следом.

Дорогое белое платье мерцает в свете уличных фонарей. Плыву в направлении беседки, шурша подолом и цокая каблуками. Чувствую себя Золушкой, сбежавшей с бала. Свежий воздух мне на пользу… Но одиночество снова нарушает вредитель.

— Ну, что, мачеха? Довольна праздником? — бесцеремонно на противоположную скамью плюхается сыночко. — Там твои мужья рыла друг другу чистят, а она медитирует здесь.

— Каждый развлекается, как хочет, — передергиваю оголенными плечами, которые щекочут завитые пряди волос.

— Ну, да. Ну, да, — затягивается и выпускает дым из какой-то фигни. — Понять хочу, что в тебе такого? — наклоняет голову на бок, сверкая льдинистыми глазами.

— Не суй свой нос во взрослые дела! — отмахиваюсь рукой, разгоняя дым. По мне лучше запах обычных сигарет, чем парение этого, со вкусом жженой жвачки. — Или он у тебя лишний?

Вроде бы не угрожаю. Так, напомнить, чтобы не зарывался. Прям руки чешутся пластырь оторвать… Заметил взгляд алчный. Насупился.

— Сучка.

— Мелкий пиздюк.

Обменявшись комплиментами, расходимся. Не знаю, что будет завтра, но сегодня по плану танцы! Зря, что ли, замуж выходила?

В зале простор. Играет тихая музыка. Официанты подметают остатки битой посуды и разбросанных салатов. Люди разошлись… А мои сидят, пьют. У одного синяк под глазом и оторван рукав, левый, у второго — губа разбита… Но в целом, Сварский лучше выглядит. Оба уже ужратые и заплетающимися языками обсуждают Виолетту.

— Я-а-а ведь любил ее больше ж-жизни, — на пальцах показывает Пашка про жизнь. — И сейчас л-люблю, — икает. Голова его дергается, как только мутные глазки замечают мое приближение.

Перед ними большая бутылка водки, два низких стакана и несколько бутербродов с красной икрой. Не густо. Чем они свою женщину кормить собрались? Я что-то сильно проголодалась. Откат пошел. За целый день нервотрепки кусок в горло не шел… А теперь начинаю оглядываться, чем разжиться.

— Кушать хочешь? Моя женушка голодная? — мурчит ласково Сварский. А глаза такие добрые-предобрые.

И потом давай орать на персонал не своим голосом, чтобы мне принесли все, что пожелаю.

— З-заботливый! Цени его, Летти, — умничает Пашка, подняв вверх палец.

Тьфу ты, господи! Спелись.