Глава 11

Кажется, у меня размягчилось все серое вещество внутри черепной коробки. Особенно пострадали те кусочки, которые отвечали за хлопоты, тревоги, переживания и осталось только сахарное желе, единственное назначение которого — это плющить мою физиономию в улыбке.

Я хотела смеяться, потому что была счастлива. И одновременно плакать по этой же причине.

А я все думала, с чего это меня в последнее время из крайности в крайность бросает и подкидывает. А оно вон что.

— Я буду самой бестолковой беременной на свете, — блаженно улыбаюсь, привалившись к плечу Вадима.

— А я буду сумасшедшим мужем самой бестолковой беременной на свете. Стану носить по городу в два часа ночи в поисках волшебного десерта из клубники, тертого шоколада и жареных грибов.

— Ммм, звучит очень аппетитно.

— Еще я буду гладить твой большой живот и разговаривать с дочерью.

— С дочерью? — отстраняюсь, удивленно глядя на него, хотя сама тоже уверена, что будет девочка, — почему ты так решил?

— Знаю.

Ох уж это уверенное мужское «знаю». Звучит так брутально, что от восторга мурашки по коже.

— А если все-таки пацан?

— Дочка.

Вадим непреклонен. И так суров, что я не могу удержаться и треплю его за щеки:

— Хорошенький-то какой.

— Сейчас ремня получишь, — в шутку хмурится

— Не получу, — показываю ему язык, — беременным нельзя по попе.

— Даже так? — наглая рука сжимается на моем бедре, скользит вверх, ныряя под подол домашнего платья, — или вот так?

Я охаю. Не знаю, из-за беременности, или из-за общего эмоционального подъема, моя кожа становится настолько чувствительной, что даже такое прикосновение пробивает до дрожи.

— Вадим…

— Ммм, — он занят изучением моей ляшки.

Гладит ее, выписывая какие-то закорюки, а я едва дышу:

— Что ты делаешь?

— Закрой глаза.

— Что?

— Просто закрой глаза и чувствуй.

Я покорно зажмуриваюсь, растворяясь в своих ощущениях.

Теплая, жесткая, немного шероховатая ладонь, упругие кончики пальцев, горячая полна растекающаяся по организму.

В медленно выведенной линии узнаю букву:

— Я…

Он прикасается дальше, мучая и одновременно заставляя задыхаться от удовольствия.

Проваливаюсь все глубже, тону в этих ощущениях. Буквы, которые он выписывает на коже, словно светятся у меня внутри, пылают алым пламенем перед глазами:

— Тебя…

Как же сложно дышать. Я — один сплошной нерв. Оголенный, вибрирующий от каждого касания. Струна, играющая в руках мастера.

— Люблю.

Хочется орать во весь голос, что я его тоже люблю, но не могу и звука произнести. Мне так волнительно, так сладко. Слезы снова льются по щекам. Я уже не пытаюсь их остановить. Мне хорошо.

Чувствую, как прикусывает мочку уха, и горячее дыхание на своей щеке. Открыв глаза, оказываюсь лицом к лицу с Вадимом. В его взгляде обожание, смешанное с восторгом. Любовь.

Я тянусь к нему, ладонями прикасаюсь к слегка небритым щекам, своим лбом утыкаюсь в его и шепчу:

— Спасибо.

Поцелуй полный нежности, взгляд с поволокой, нетерпеливые прикосновения… Хочу его! И он пылает в ответ, но наше с возбуждение вдребезги разбивается о трель телефона. Эту музыку знаем мы оба.

— Черт, — Вадим отпускает меня, откидывается на спинку дивана, дав себе секунду на то, чтобы придти в себя, и тянется за мобильником, — надо ответить.

Надо. Потому что, если не ответить — она будет названивать без перерыва.

Она — это его мать. Валерия Владимировна. Моя любимая теща. Я легко чмокаю его в нос и соскальзываю с дивана:

— Чайник поставлю.

Вадим кивает и с видом истинного страдальца подносит телефон к уху:

— Да мам… Нет, не сплю…Где мне еще быть? Конечно дома.

Все, можно ставить на нем крест. Его маменька звонит редко, но обстоятельно. С подробным допросом: что, где, как, когда, и целым сводом рекомендаций, как поступать в любых жизненных ситуациях.

Он мне как-то сказал: родители у меня одни и самое малое, что я могу для них сделать — это просто выслушать. Поэтому будет с ней разговаривать долго, очень долго, очень-очень долго. Конечно, в итоге все сделает по-своему, но зато Валерия Владимировна после разговора будет счастливой.

Он хороший сын. И отцом будет прекрасным.

Я ухожу на кухню и, слушая его расслабленный голос, начинаю колдовать над вечерним чаем. Хочется чего-то особенного. С мятой, медом и вкусными печеньками. Достаю китайский фарфоровый чайник, который мне привезла Алис, а и две легчайшие, почти прозрачные чашки.

От этого занятия меня отвлекает звонок в видеофон.

Зайка.

Ну вот и потискались. Все против нас.

В шутку ворчу, что никакого покоя в собственном доме нет, а губы сами снова растягиваются в улыбке. Жамкаю на кнопку, запуская племяху в дом, и снова возвращаюсь на кухню.

Нужна третья кружка.

***

— Как прошла встреча с подружкой? — спрашиваю у племянницы, когда та выползает ко мне на кухню.

Наливаю чай, а у самой внутри все ходуном ходит — не могу удержаться и пританцовываю.

Зайка морщится:

— Хорошо все. Поболтали. Посмеялись.

Что-то она совсем не похожа на девочку, которая недавно смеялась. Угрюмая, нахохлившаяся, как воробей с горькими складками вокруг рта

— По тебе и не скажешь, что весело проводила время.

Она устало отмахивается и вздыхает:

— С учебой накладки. Я так старалась, строила планы, как поскорее добиться результата, а из-за одной сволочи они пошли псу под хвост, — смотрит мне в глаза и криво усмехается, — теперь придется подстраиваться под обстоятельства и стараться еще больше.

— Думаю, ты справишься.

— Надеюсь. Зря я что ли столько сил на это положила, чтобы в шаге от заветной цели отступать.

Она такая целеустремлённая, что мне даже на миг становится не по себе. Вроде сидит такая вся маленькая, беспомощная, а в голосе вибрируют стальные нотки.

— Буду держать кулачки, чтобы тебе сопутствовала удача.

— Да-да, держи, — расплывается в улыбке, — удача мне понадобиться.

В этот момент у меня из сырых рук выскальзывает тарелка и со звоном падает на пол, разлетаясь вдребезги.

— Блин, — стою, беспомощно глядя на россыпь осколков, и где-то под ребрами внезапно тянет, укрывая холодным шлейфом. Аж мороз по коже.

Правда ощущение это тут же пропадает, потому что вслед за грохотом на кухне появляется Вадим:

— Что у вас тут?

Сглатываю, отгоняя от себя странную тень, на миг заслонившую свет, и указываю на пол:

— Вот, полюбуйся. Твоя жена — кляча разбила любимую тарелку.

— На счастье, — тут же произносит он.

Узел в груди ослабевает. Я могу выдохнуть и даже улыбнуться, хотя губы нервно дергаются. Кажется, я даже готова пореветь из-за такой нелепой потери, но беру себя в руки:

— Не ходи здесь. Порежешься. Я сейчас уберу.

— Садись уж, — хмыкает он, — и без тебя все уберется.

Я пытаюсь возражать, но муж не слушает. Отправляет меня за стол, а сам начинает наводить порядок. Зайка тут же вызывается ему помочь:

— Да-да. Сиди, Мил! Тебе нельзя лишний раз наклоняться. Мы сами все уберем! — вскакивает со своего места и, опустившись рядом с Вадимом, тоже начинает подбирать осколки.

— Я беременная, а не больная, — ворчу в ответ на ее реплику, но мне тут же прилетает от Вадима:

— Сиди и не суйся!

— Хорошо. Не буду.

Вадим собирает самые большие осколки и скидывает их в мусорное ведро, а Зайка, суетится рядом и помогает.

— Веник неси, — коротко говорит он, и племяха тут же подрывается с места. Так шустро, что юбка только вспархивает, едва ли не до самой попы, — из кладовки.

Спустя миг она уже возвращается с инвентарем для уборки и принимается старательно мести. Собирает все в одну кучку:

— Совок подержи.

Муж держит, а она, согнувшись напротив него в три погибели, заметает последние следы, устроенной мной катастрофы.

— Готово!

— Молодцы! — смеюсь я, — кажется, если за меня и дальше все будут делать, то мне очень понравится быть беременной.

Вадим шутливо кланяется:

— Всегда к вашим услугам.

А хмурая, опять чем-то недовольная Зайка, через зубы произносит:

— Простите. Кажется, мне звонят, — и уходит с кухни.

Я провожаю ее взглядом и тихо спрашиваю у мужа:

— Ты не находишь, что она какая-то странная?

— Не-а, — он беспечно тягает с тарелки одну печеньку.

— А мне кажется, что сегодня она какая-то не такая. Может, у нее проблемы?

— Может, — он жмет плечами, — взрослая жизнь на то и взрослая, что тут проблем выше крыши.

— Как ты можешь быть таким равнодушным?

— Мил, уймись. Было бы что серьезное — она бы сказала. Раз молчит, значит сама справляется. Не суйся.

Вроде дело говорит, а мне не спокойно. Поэтому улучив момент, когда муж отвлекается на содержимое холодильника, выхожу с кухни и слышу, как Зайка, притаившись в гостиной, кому-то горько говорит:

— Все. Хана моему проекту. Времени не хватает доделать его сейчас. Придется осенью все заново начинать. Препод лютует. Все усилия насмарку…

Затаившись в тени, продолжаю слушать.

— Да какое доделать? Смеешься? Я в деревню возвращаюсь. Билеты уже куплены.

***

— Представляешь, меня даже в настоящую лабораторию пускали! — Зайка продолжает рассказывать свою историю неведомому собеседнику, — я опыты делала. Целую тетрадь исписала… Ага. Круто…Только смысла нет. Потому что к сентябрю все мои результаты уже прокиснут. И все придется начинать с нуля.

Говорит, прикрывая динамик ладошкой, чтобы никто не услышал. Но я-то слышу. Стою, прижавшись спиной к стене, шею вытянула, ибо боюсь пропустить хотя бы слово.

— Я пробовала договориться. Препод суровый. Не будет бегать за сопливыми перваками и за ручку их водить. Сказал, что если я не могу нормально работать и доводить дело до конца, то он найдет кого-то более достойного и ответственного. Да. Так и сказал. Представляешь, — тихо всхлипывает она.

Ее голос такой несчастный и так отчаянно дрожит, что у меня самой ком в груди ворочается — не продохнуть, не разогнуться, и глаза на мокром месте. Жалко ее просто до слез.

Всего полчаса назад я малодушно думала о том, что скоро она уедет, и чувствовала робкое облегчение. А сейчас…сейчас у меня сердце кровью обливается. Эти ее экспериментики, исписанные тетрадочки… От всего этого щемит за грудиной. Кто бы что ни говорил, но она еще девчонка совсем. Мелкая, чистая, еще не знающая, что такое настоящие обломы и трудности. У нее все это впереди. И разочарования, и борьба за результат, и осознание того, что взрослая жизнь — это не только свобода, но и целая куча обязанностей. И мне отчаянно не хочется, чтобы она столкнулась со всем этим прямо сейчас.

Я не могу понять этого препода, который посреди лета вызвал ее к себе, дал крупицы времени, а теперь воротит нос и хочет отказаться от Зайки. Разве так делают? Выдернул ребенка с заслуженных каникул — значит будь добр, планируй так, чтобы все успеть. А иначе что ты за препод такой? И вообще провал ученика — это в первую очередь провал учителя.

Моему негодованию нет предела. Если бы этот преподаватель был сейчас рядом, я бы ему все высказала! И вообще бы устроила сладкую жизнь. Он бы у меня мигом забыл, как обижать бедных Заек.

От своих собственных мыслей становится не по себе.

Вот это меня бомбит!

Делаю мысленную пометку завтра же сходить к врачу, и не только встать на учет, но и попросить рецепт на валерьянку. Иначе, если меня так всю беременность будет кидать из слез в состояние боевого хомяка, то я с ума сойду.

Снова всхлип. Еще более жалкий и горестный!

Я не выдерживаю. Боевой хомяк снова выходит в активную фазу. Я решительно выхожу из своего укрытия, намереваясь решить проблему одним махом.

Да гори оно все синем пламенем. Тетка я в конце концов, или просто так?

Зайка меня пока не видит, только горестно вздыхает в трубку:

— Мама ругаться будет. Она и так меня еле отпустила, сказала, что фигней страдаю. А как узнает, что у меня ничего не вышло, так и вовсе житья не будет, — шепчет и шмыгает носом. Со спины вижу, как трет ладонями лицо, — Да как я ей не скажу?! Не могу маму обманывать! Но как подумаю, что она будет на меня смотреть с укором, так вообще жить не хочется.

Это еще что за глупости?!

— Скажет, что я бестолковая, — Зая всхлипывает чуть громче, чем было до этого. Тут же осекается и запрокинув голову, судорожно втягивает воздух, — скажет, что должна сидеть и не высовываться, потому что все равно никакого толка от меня не будет.

— Все у тебя будет! — произношу строго, и племянница, испуганно вскликнув, роняет телефон на пол.

Оборачивается. Глаза огромные — в них слезы, по щекам — сырые дорожки.

— Мила, — она торопливо вытирается, — ты меня напугала.

Пытается улыбнуться, но губы только некрасиво кривятся. Чувствую, что будет выкручиваться, поэтому сразу перехожу к делу:

— Я все слышала. Почему ты не говорила, что у тебя проблемы в универе?

Зоя тут же вспыхивает.

— Я…это…понимаешь…, — пытается найти слова. Не находит и с тяжким стоном опускается на диван. Прячет лицо в ладонях. Ее трясет, как лист на ветру, — я не хотела тебя беспокоить.

— А стоило! — напускаю строгости в голос, — если тебе не хватает времени на завершение работы — надо было просто сказать. Мы бы эту проблему решили. Без дерготни, нервов и слез.

— Да как тут решишь? — всплескивает руками, — мама все равно будет против, чтобы я тут оставалась. Она же не понимает ничего…ей вообще плевать…

— Зай! Не забывайся, ты о матери говоришь. Все она прекрасно понимает и переживает за тебя. Так что звони ей и рассказывай все как есть.

— Смысл? — грустно шмыгает племяха, — я все равно остаться не смогу. Ты беременная, у тебя сейчас забот полно. Я буду вам только мешать.

— Не будешь! — припечатываю и указываю на мобильник, — звони матери.

— Мил…

— Не раздражай беременную тетушку! — сама хватаю ее мобильник с дивана и сую ей в руки, на автомате отмечая, что она его все-таки поменяла, на такой же как был у меня раньше. Просто один в один, — звони немедленно.

Зайка закатывает глаза, но телефон берет. Пытается разблокировать пальцем, но у нее не получается, тогда вводит пин-код. Смотрит на меня исподлобья, но нарвавшись на мой суровый взгляд, с досадой кряхтит и сдается:

— Хорошо.

Я оставляю ее в гостиной разговариваться с матерью, а сама возвращаюсь на кухню. Меня встречает вопросительный взгляд мужа.

— Кажется, я заставила Зайку остаться у нас еще на немного, — виновато жму плечами.

— Зачем?

Я не знаю, что ответить на этот вопрос. Просто в тот момент, мне показалось это правильным, а теперь уже поздно идти на попятный.

***

Мне еще предстояло переговорить на эту тему с Ниной. Я уже заранее представляла, как будет ворчать сестра, но…

Розовые пони в моей беременной голове перескакивали по сахарно-зефирным облаками и пели ангельскими голосами. Поэтому о Зайке и ее проблемах я забыла уже через пять минут, а потом и вовсе утащила Вадима наверх, потому что на меня напал приступ кошачьей нежности. Мне хотелось на ручки, чтобы меня обнимали, гладили по голове и говорили, какая я умница, а в присутствии племяшки это было как-то неуместно.

Кажется…кажется, она нам мешает. Вадим хоть и слова не сказал на эту тему, но я по глазам видела, что он тоже так считает.

На фиг я ее оставила?

Этот вопрос полыхнул в голове как-то особенно ярко и внушительно. Тот приступ жалости, который я словила, пока слушала ее всхлипы в трубку, уже прошел, оставив после себя смятение и раздражение на саму себя.

Она у нас уже почти две недели. Уже хватит, наверное…

Нет, я не против Зайки. Она моя любимая племяха, я от чистого сердца желаю ей добра и хочу, чтобы у нее все в жизни сложилось самым наилучшим образом, но сейчас действительно не до нее. Мне предстоят забеги по врачам, надо все подготовить на работе, чтобы безболезненно уйти в отпуск по уходу, и еще миллион дел. Вдобавок токсикоз, перемены настроения, да и просто нам с мужем хочется побыть вдвоем.

Я плохая тетка, да?

Наверняка плохая. И сестра тоже хреновая.

Нина вон всегда готова нас принять у себя. Хоть на месяц, хоть на год. Только приезжай — заботой окружит, накормит, напоит и во всем поддержит, а я даже не могу организовать нормальную учебу для ее дочери.

Стыдно. Но потом снова обнимаю мужа, и понимаю, что ни фига не стыдно. Эта наша семья, наш первый ребенок, и мы имеем право на эгоизм.

Но с Зайкой придется что-то решать. Снять ей квартиру, в конце концов, неподалеку от нас. Пусть потихоньку учится самостоятельности, привыкает, а мы просто подстрахуем. Нормальный ведь вариант, да?

Прикидываю и тут же морщусь, словно лимона откусила.

М-да. Вот не было проблем, и сама себе их создала. Молодец.

— Что ты там бубнишь? — интересуется Вадим.

Я жму плечами и смущенно улыбаюсь. О том, что присутствие Зайки меня вдруг стало напрягать, ни слова не говорю, вместо этого горестно вздыхаю и спрашиваю:

— Интересно, я так и буду всю беременность, как бестолковая морковка, которая сама не знает чего хочет? Или это пройдет?

Я очень надеюсь, что меня отпустит, что когда первый шок и эйфория пройдут, я смогу снова трезво мыслить. Иначе все, хана бизнесу. С такой кашей в голове вместо мозга, спущу все в унитаз и буду при этом глупо хихикать.

Муж целует меня в нос:

— Обожаю морковку.

— Дурак, я к тебе с серьезной проблемой, а ты прикалываешься! — возмущаюсь, а у самой физиономия расплывается в улыбке.

— Нормально все будет. Это просто радость. Ты же рада? — пытливо смотрит в глаза.

— Безумно.

У нас был разговор, что лет до тридцати вопросом деторождения заниматься не будем. Жить для себя и заниматься карьерой — вот такие примерно у нас были планы. Но теперь, когда все случилось, я готова скакать до самого потолка и визжать от восторга. И судя по тому, как светится физиономия у мужа, он с радостью составит мне компанию.

— Давай спасть, — тянет меня в кровать.

— Спать? — коварно улыбаясь подхожу ближе и ныряю ладонями под его футболку, — а как же любовь?

— Будет тебе любовь. Много-много любви, — шепчет, прижав меня к себе.

И я ему верю, полностью и безоговорочно.

Уже позже, когда Вадим засыпает, а я счастливая и разнеженная лежу у него под боком и никак не могу заставить себя закрыть глаза, в моей голове проносятся ураганы мыслей. Как жить дальше? Какого врача выбрать? Какое имя дать малявке? Все ли будет в порядке? В какой комнате сделать детскую? И дальше, как снежный ком.

— Так, все! Стоп! — шиплю на саму себя, — глаза закрыла и спать!

Устраиваюсь поудобнее и аккуратно прикасаюсь к своему животу. Он пока плоский и упругий, но скоро станет круглым и натянутым, как арбуз. Веду пальчиками по коже и улыбаюсь. Я уже до одури люблю этого малыша и готова сделать ради него все, что угодно.