Глава 19

Алексей

Стоит только вспомнить тот день, как в груди начинает дубасить.

Я честно думал, что в любой момент смогу остановиться, долго балансировал на грани самообмана, но потом сорвался. С одной стороны Кира наседала, мотая нервы, с другой стороны Марина, как глоток свежего воздуха.

Где-то внутри сидел червяк и нашептывал, что жена права, что херню творю, что если хочу сохранить семью, то надо завязывать с такими играми. И в тоже время злился. Не знаю, на кого больше. На Киру, которая раз за разом выбивала меня из равновесия, тыкая носом в собственное дерьмо, как несмышленого котенка. На Прокину за то, что снилась по ночам и такое вытворяла, что просыпался с тахикардией и вигвамом. На себя за то, что спалился и мотался как говно в проруби, не в состоянии определиться и как-то разрулить эту ситуацию.

А потом очередная ругань, и я подумал, а почему бы и нет? Раз мне все равно не верят, то зачем себя ограничивать?

Мне даже специально захотелось это сделать. Чтобы что-то кому-то доказать, погасить этой выходкой тот дисбаланс, который давил в груди. Хотелось Кире сказать, что сама виновата. Спровоцировала! И поднимался я тогда к Марине в квартиру с диким предвкушением и желанием сделать по-своему. Бунтарь недоделаный.

А потом звонок и стальное:

— Выгляни в окно, милый. У тебя три минуты чтобы спуститься.

Я к окну. А там действительно Кира. Хладнокровно подбирает камень.

Меня аж перетряхнуло и сердце оборвалось, не справившись с резким кульбитом. На ходу поправляя одежду, рванул к двери, отпихивая от себя наполовину раздетую Прокину. Выскочил, не чувствуя под собой ног, что говорить — не знал, слова напрочь все вылетели, как себя вести — вообще не представлял. По ощущениям как в детстве, когда попадался на какой-нибудь шалости, и понимал, что сейчас влетит по полной. Только внезапно выяснилось, что детство давно позади, и за шалости меня ругать никто не собирался. Все гораздо хуже.

Это я понял только в тот момент, когда увидел Кирины глаза. Холодные, пустые. Если до этого они пылали, полные ревности и негодования, то теперь там ничего не было. И именно эта пустота железным молотом, с размаху впечатала в мою тугую голову понимание, что я чуть не натворил. Будто водой ледяной окатили, смывая наваждение.

Язык где-то в жопе. Сказать ничего не могу. Что-то мычу, бездарно хватаю ее за руки, а когда она скидывает мне кольцо, чувствую, как поджимается что-то в животе. Горячее и острое. Я вдруг понял, что больше всего на свете боюсь, что Кира отвернется от меня и уйдет. Я так привык, что мы вместе, рядом, несмотря на разногласия, что даже мысли не допускал о поломке.

Кира уехала. Скрылась с радаров так, что я не смог до нее достучаться и, ночуя один в нашей квартире, готов был бросаться на стены от отчаяния, а на следующий день, когда все-таки пришла, стало еще хуже. Пустота из взгляда никуда не делась. Она, наоборот, ширилась, и Кира ее принимала! Отпускала меня.

В плане прощения моя жена оказалась капец какая жесткая и неподатливая.

Я чувствовал, как она отказывается от меня, как обрывает нити, которые связывали нас все эти годы. И не собирается бороться!

Я отказывался в это верить. Из-за чего? Из-за пустышки Прокиной? Серьезно? Да меня в ней ничего, кроме одного места, не интересует.

Да приятно, да волнующе ощутить себя эдаким мачо, вокруг которого увивается красивая девушка. Сразу хочется плечи расправить и грудь колесом надуть. Но, блин… В голове даже не одной мысли о том, что могло быть долгое продолжение, серьезный роман или что-то еще. Просто азарт, игра, фитиль в одном месте. Все!!!

Я просто оступился! Затупил и наломал дров. Неужели за это надо наказывать так жестоко? Гнал от себя любые мысли о том, что это конец. Ну какой на хрен конец? Какой?!

Одна ошибка. Одна единственная, мать вашу, ошибка, и все? Разве это правильно? Я что, плохим мужем был все это время? Не заслужил еще одного шанса? Да с этой Прокиной, будь она не ладна, ничего и не было! Мы с ней поцеловались-то в первый раз накануне памятной поездки.

У нескольких приятелей были похожие ситуации различной степени тяжести. И ничего, справились! Парням, конечно, пришлось побегать, но в итоге все получилось. Поговорили, перебороли глупые обиды и дальше живут вместе.

Мы тоже должны были справиться.

Тот факт, что с Мариной по итогу ничего не сложилось, был моим единственным козырем и вселял надежду, что смогу все исправить. Оставалось убедить в этом Киру.

* * *

Прим. от Автора:Он все-таки попросился на волю. Решила выпустить напоследок, пусть порезвится.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​

* * *

— И ты признался, что ли? — Антон таращит на меня свои пучеглазые глаза.

— А что мне оставалось делать? — с досадой тру лицо рукой. Устал. Задолбался просто не по-детски, — она спалила меня! Поймала с поличным!

— Ну, Березин, ты и дурак. Никогда нельзя признаваться. Никогда! Даже если тебя поймали со спущенными портками верхом на бабе, надо отпираться до самого конца. Говорить, что делаешь непрямой массаж сердца, отжимаешься, да хоть нефть в скважине ищешь!

— Может, твои девки настолько тупы, что это проглатывают...

— У меня они проглатывают все, что дам, — нагло бахвалится он, и у меня стойкое желание дать ему в морду.

— Рад за тебя, но с Кирой такое не пройдет. Она не дура и не пустышка.

— Жаль.

Я вообще не понимаю, зачем согласился пообедать с приятелями, и зачем рассказал о том, что происходит у нас с Кирой.

— Лех, ты не понимаешь. Они действительно любят ушами. Что скажешь, то и примут за чистую монету.

— А еще, — с видом знатока влезает Петька, — они до усрачки боятся остаться в одиночестве. Для них же смерти подобно, если их парень уйдет и будет счастлив с кем-то другим.

Мне почему-то кажется, что Кира уже ни хрена не боится. А вот меня потряхивает.

— Они если любят — сто пудов простят. Всегда прощают, сколько бы не говнялись. Надо просто момент подгадать и подмазать, где надо.

Я в душе не ведаю, где надо мазать у Киры. Этот ее взгляд до сих пор со мной. Пустой, чужой и отстранённый. В нем не было ни намека на возможное прощения и желание удержать любой ценой.

— И что мне делать?

— Не лезь к ней. Только хуже сделаешь.

— Как не лезть-то? Я боюсь, что на миг ее оставлю, и она тут испарится.

— Да никуда твоя Кира не денется, — отмахивается Антон, — а вот ты, если будешь ходить попятам и канючить, вымаливая прощение, только испортишь все окончательно. Любое твое действие будет воспринято в штыки. Ты можешь дом выстроить, тачку подарить, отделать все ее погоревшее кафе и все равно будешь хреновым. Так что не распыляйся. Это все мартышкин труд и потеря времени. Дай ей успокоиться, не лезь. Пусть остынет, придёт в себя, поймет, что жить без тебя не может, тогда и начинай возвращать. Напоминай о себе ненавязчиво, присылай цветы, например. Они все любят цветы, чуть позже притащи кота какого-нибудь.

— У нас так собака появилась, — хохотнул Петька, — я принес своей щенка. И она не устояла.

Херня какая-то.

— Но самое главное, — продолжал Антон, самозабвенно размахивая вилкой, на конце которой болтался кусок сосиски, — придется посадить либидо на цепь, чтобы грусть в глазах была натуральной, а ту цыпу, с которой зажигал, отправить в отставку. И если будет ерепениться, то придавить хорошенько, чтобы сучка знала свое место, а то еще пойдет к Кире, наговорит такого, после чего будешь выглядеть вообще бледно.

— Наговорила уже.

— В смысле? — они выжидающе таращатся на меня, и приходится рассказать про то, как Марина подвалила к жене в самом начале.

Вспоминаю свои чувства, когда Кира мне об этом рассказала. Раздражение через край, злость, но больше всего гордость. Я вдруг ощутил себя охрененным мужиком, ради которого самки готовы драться. Дурак.

В конце рассказа повисает тишина. Парни переглядываются, и наконец Антон спрашивает.

— Лех, а ты случаем не дебил?

— Дебил! — подтверждает Петр, — Дебилище!

— Сразу, как эта курица полезла к твоей жене, ты должен был ее выкинуть. Заткнуть так, чтобы и пикнуть не смела. Звёзд не паханных вокруг тьма, но ни одна из них не имеет права лезть к семье. Как только хотя бы глянула в ту сторону — все, пошла на хрен. А ты подобрал какую-то ошалевшую от наглости прошманде и продолжил с ней общение?!

Я если честно немного охренел. Уж от кого-кого, а от Антона такой яростной проповеди не ожидал.

— Не твои ли слова, что хороший левак укрепляет брак? — цежу сквозь зубы.

— Ключевое слово «хороший»! А твой — это просто звездец! Это каким надо быть тугим, чтобы такое сделать?

— Ну вот такой я, — огрызаюсь уже зло. Бесит, когда эти двое, на которых клейма негде ставят, отчитывают меня, как сопляка.

— Выгулять стручок на стороне — это святое, и для мужского организма крайне полезно, не дает заскучать и покрыться плесенью. Но сучка, с которой отжигаешь, всегда должна знать свое место. Понимать, что у нее эпизодическая роль второго плана.

— Ой, идите вы на хрен, со своими метафорами. Задрали, — подзываю официанта.

Настроение испорчено в ноль, а мне еще день дорабатывать.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ ***

Не знаю, как быть, не понимаю. Будто руки отрубили и пальцами внутрь в одно место вставили. Понятия не имею, за что хвататься, чтобы исправить ситуацию.

Все-таки решаю начать с цветов. Выбираю самый роскошный букет, невольно думая, что в последнее время редко дарю жене цветы, подарки, редко куда-то с ней хожу. Мы оба в работе, и это совсем не способствует романтике.

Испытываю дикую потребность надеть ей кольцо на палец. Вернуть на законное место обручальное, или купить новое, заменитель. Любое, лишь бы приняла, но уже у прилавка с рядами сверкающих украшений торможу, вспомнив, что Киру не купишь. Только не ее.

Все-таки останавливаюсь на цветах. Отправляю веник, а вечером заезжаю, чтобы пригласить ее в ресторан, и вижу, как какой-то здоровенный мужик предпенсионного возраста выходит с моим букетом! А Кира смотрит, как ни в чем не бывало, и ни капли раскаяния во взгляде.

Прав был Антон. Чтобы я сейчас не сделал — буду самым хреновым. Надо ждать. Дать ей время остыть, осознать, что катастрофы не случилось, и понять, что друг без друга нам нельзя. Я готов дать ей времени столько, сколько потребуется.

Одно напрягает — Прокина прохода не дает. Я ее в черный список кинул, так с другого номера лезет, в кабинет пытается прорваться. Пришлось просить помощницу, чтобы никого не пускала ко мне, а особенно Марину. Вся ее привлекательность мгновенно улетучилась, как только дело приняло серьезный оборот. Просто какая-то надоедливая баба, которая по-хорошему не понимает! Приставучая, как пиявка! Почему я раньше этого не замечал?!

Мне все в ней казалось прикольным и интересным — игривый аромат духов, голос, смех, кокетливые взгляды и сочные перегибы. А теперь…

Как слышу ее писк, так тут же хочется сползти под стол или запихать поглубже. И духи уже кажутся плоскими и липкими.

Смех? Дурацкий!

Фигура? Обычная.

У меня будто очки с глаз спали. Дурман увлеченности спал, оголяя скучную правду. Обычная девка, доступная, которая на какой-то миг показалась интересной. Я не знаю, чем она меня пробила, как сподвигла на то, чтобы начал творить херню, но сейчас это наваждение напрочь рассосалось.

Только до Прокиной это почему-то не доходит.

Зачем звонить, писать, навязываться, если мужчина не хочет продолжать общение? Хотел бы — нашел способ и время встречаться дальше. А я уже прямым тестом сказал, что все. Разве что на хрен не послал, хотя, наверное, стоило бы.

После очередной попытки прорыва я не выдерживаю и иду к Михалычу. Пусть увольняет ее или переводит в другой офис, куда угодно, только подальше от меня!

Захожу в приемную и снова напарываюсь на Прокину.

Завидев меня, она медленно поднимается:

— Леша…

От ее голоса, томного и с придыханием, передергивает. Холодно киваю ей и проскакиваю мимо, не обращая внимания на растерянный взгляд, и плотно прикрываю за собой дверь в кабинет.

— Алексей? — Андрей Михайлович поднимает брови, выказывая удивление, — чем обязан?

— Извините, что без предупреждения, — вытираю руки о брюки. Почему-то ладони вспотели, и сердце глухо в груди. Бум, Бум, БУМ!

Как меня все это раздражает! Я чувствую себя нашкодившим пацаном, которому надо покаяться перед строгим учителем. Возможно даже прилетит по заднице, а деваться-то некуда. Прокина по-хорошему не понимает!

— Проходи, присаживайся, — он улыбается, а глаза внимательные. Старый лис чувствует, что меня потряхивает, и не скрывает своего интереса, — рассказывай, что тебя привело ко мне?

— Проблемы.

— По сделкам?

— Если бы, — дергаю галстук, который как будто затягивается с каждым мгновением все сильнее и сильнее, — я по семейному вопросу…

— По семейному? Что-то случилось с Кирой? — в голосе прорезается искренняя забота. И я чувствую, как от подкатывающего стыда немеет язык.

— Все хорошо с Кирой…то есть не очень…то есть не совсем.

— Прекращай мычать! Давай ближе к делу.

— Я бы хотел попросить вас об одолжении. Не могли бы вы уволить Прокину.

— Что? — он хмурится, пытаясь понять, зачем мне это нужно, — при чем тут Марина?

— Понимаете…у нас возникли сложности из-за нее.

Он не отвечает секунд пятнадцать, а потом на его лице появляется дикое изумление:

— Ты что, закрутил роман с моей помощницей?

— Нет! — на автомате возражаю и тут же бездарно краснею под тяжелым взглядом.

Михалыч смотрит на меня, как на душевнобольного. Потом поднимается из-за стола, отходит к окну, долго рассматривает проезжающие внизу машины:

— Андрей Михайлович…

— Будь моя воля, я бы уволил не ее, а тебя, — глухо произносит он, — как ты вообще мог? Как посмел?

— Ничего у нас с ней не было.

Оборачивается, смотрит исподлобья, и у меня слова в горле застревают. Он похож на моего отца. Тот смотрел так же.

— Почти ничего.

— И Кира узнала?

— Да, — через силу признаюсь и отвожу взгляд.

— И как она? — горько спрашивает Михалыч.

— Ну как… ругается….

— Ругается? — переспрашивает он.

— Ну да.

Я не могу сказать о том, что время ругани прошло, и теперь настала эра пустоты. Язык не поворачивается. Кажется, что если озвучить, то все станет еще хуже. А я не хочу хуже. Я хочу обратно, в то время, когда дома было хорошо, тепло и уютно. Когда жена встречала меня ласковой улыбкой, и за ребрами не гудело и не давило при каждом движении. Спать хочу нормально, прижимая Киру к своему боку, а не таращиться в потолок, раз за разом прогоняя в голове тот момент, как она встретила меня у подъезда.

— Березин…Если бы ты только знал, как сильно я в тебе разочарован.

Я снова вспыхиваю. Блин, да что такого-то, ё-моё. Да, гульнул, облажался, что мне теперь, повеситься что ли? Можно подумать, все вокруг святые, и ни с кем такого не случалось. Хотя Михалыч точно не гулял, он свою Галину боготворит, несмотря на то, что лет тридцать уже вместе.

Наверное, если бы он сам был с грешком, то все прошло бы проще, а не так мучительно, что я сижу и холодным потом обливаюсь.

— У нас ничего серьезного не было.

— А это не важно, Алексей, было не было. Если ты допустил саму мысль о том, чтобы встать на этот путь, если сделал хоть небольшой шаг в этом направлении, то уже изменил.

— Да не изменял я!

— Не успел? Все вскрылось раньше времени? — бьет прямо в цель.

— Зря я пришел, — поднимаюсь со стула, — извините.

— Сядь, — он приказывает ледяным тоном, — и слушай внимательно.

Я не смею перечить. Сижу, будто кол проглотил.

— Я уберу Прокину. И не приемлю романов на рабочем месте. В моем отделении нет места сотрудницам, которым некогда лишний раз проверить документы, но полно времени, чтобы лезть к женатым мужикам.

— Спасибо…

— Это не ради тебя, и уж тем более не ради того, чтобы прикрыть твои косяки. Это ради Киры. Я не хочу видеть разочарование в ее глазах и краснеть, если вдруг пересечемся на улице. Она замечательная.

— Да, мне повезло.

— Зато ей не повезло. Вместо нормального мужа достался долбоящер, который не в состоянии беречь и уважать.

— Я берегу…

Он отмахивается и продолжает:

— Хорошо, что у вас детей нет. Разведут быстрее.

— Никакого развода не будет.

Он ухмыляется как-то не добро и даже с сочувствием:

— Ты очень плохо знаешь свою жену, Березин, — кивает на дверь, выпроваживая, — хорошего дня желать не буду. Не заслужил.

Я ухожу от него из кабинета, как оплеванный. В груди ломит еще сильнее, и Прокина, которая снова пялится на меня, теперь вызывает еще большее раздражение.

— Марина, зайдите ко мне! — раздается строгий голос Михалыча.

Она вздрагивает, испуганно смотрит на меня и, нервно поправив воротничок блузки, идет в кабинет к своему пока еще начальнику.

* * *

С самого утра у меня сердце не на месте.

Едва хватает сил дождаться обеденного перерыва, и я вылетаю из кабинета, как пробка от бутылки. Несусь по коридору, игнорируя все попытки со мной заговорить. Подчиненные, начальство — все на хрен. Мне не интересно, в данный момент я думаю только об одном, как скорее добраться до Киры и развеять ту тревогу, которая мешает нормально дышать.

Но когда подъезжаю к кафе, понимаю, что проблемы с дыханием только начинаются.

Ее привозит какой-то хрен на светлой машине. Она замечает меня, но не спешит выходить и вообще не выглядит испуганной или виноватой. Прощается с ним, улыбается. Козел улыбается в ответ, а проезжая мимо, окидывает меня ленивым взглядом, мол, а это что за кусок говна тут нарисовался.

Я злюсь, моментально завожусь до самых небес, но вся моя злость и претензии с треском разбиваются о реакцию Киры.

Ей не жаль, не стыдно, и вообще, кажется, она считает, что ничего странного не произошло, что имеет право вот так кататься с чужими мужиками, пока муж на работе.

Острым ударом прямо в грудь приходит осознание, что она делает то же, что и я.

Но я же мужчина! Нам сама природа вложила инстинкт охотника и стремление получить новое, а она женщина, хранительница очага. Величина постоянная и неизменная.

Ей так нельзя!

Только, кажется, Кира не согласна с таким утверждением. И когда я пытаюсь что-то вякать, смотрит на меня, как на придурка.

Я еще пытаюсь убедить себя, что все наладится, но становится жутко. Потому что понимаю — она запросто может уйти к другому, и у меня нет никаких рычагов воздействия.

Она сильная, красивая, самодостаточная. Не зависит от меня ни в чем. И мужики всегда шеи себе сворачивали, провожая ее жадными взглядами, но она выбрала меня, и я думал, что это навсегда!

А теперь могу ее потерять! Уже теряю.

И все, что мне остается, это умолять ее не делать глупостей.

Ну какие другие мужчины? Мы же любим друг друга! Разве этого недостаточно? Разве можно променять нашу семью на кого-то другого? Кира не может даже мысли такой допускать! Права не имеет! Я запрещаю!

А равнодушная совесть тихо нашептывает:

— Ты же смог, променял…

На следующий день Прокиной все-таки удается прорваться сквозь заслон Зинаиды Степановны и ворваться в мой кабинет.

— Как ты мог? — верезжит, — за что?

— Ты же по-хорошему не захотела, хотя я четко сказал, что между нами все закончено.

— Значит, решил наказать, — склоняется ко мне, упираясь ладонями на стол, — А в чем я, собственно говоря, виновата, Леш? В том, что тебе наскучила твоя идиотская женушка? Я тебя силой ни к чему не принуждала. Ты сам.

Я ненавижу ее в этот момент. Наверное, потому что права. Я действительно все делал сам. И врал, и шел на поводу у Марины, и ехал к ней домой.

— Я не отрицаю, что дал слабину…

— То есть я потеряла хорошую работу из-за твоей слабости?

— Ты потеряла работу, потому что хреново работала. Михалыч был недоволен.

Она тут же вспыхнула и пошла красными пятнами. Что-то он ей, видать, наговорил по поводу профессионализма, потому что ее аж затрясло.

— Ммм, значит, ты весь такой белый и пушистый? Коварная Марина заманила в свои сети нежного теленочка?

От ее тона коробит:

— Нет!

— Так брал бы тогда вину на себя. Это ты женат, ты налево пошел. Я-то девушка свободная, что хочу, то и делаю, с кем хочу, с тем и встречаюсь. Взял бы да уволился сам, раз так невыносимо находиться рядом со мной, и совесть покоя не дает.

— Ага, еще чего, — хмыкаю, — я не настолько джентльмен, дорогая, чтобы отказываться от того, чего достиг упорной работой, ради временного досадного эпизода.

— Досадный эпизод? — шипит она, — значит, вот кто я для тебя?

— Да, — соглашаюсь, глядя ей в глаза, — только и всего.

Глазищи зло сверкают:

— Ты пожалеешь об этих словах.

— Непременно.

Ее тон мне не нравится.

— Свободна. Можешь идти.

— Мы еще не закончили! Раз по твоей вине этот старый козел вынудил меня написать заявление, то ты должен помочь мне с новой работой. Слышишь, Березин! Напиши мне характеристики, свяжись со своими друзьями, но помоги.

— Иди к Михалычу и у него проси рекомендации, — цежу сквозь зубы, — а меня оставь в покое.

Она выпрямляется, поправляет манжеты на блузке, окатывает меня холодным взглядом:

— Я все поняла.

— Вот и славно. Надеюсь, больше не станешь беспокоить меня своими глупостями.

— Не думала, что ты такой, — последнее слово чуть ли не с пренебрежением, — думала ты особенный. Тот самый человек, которого я ждала всю жизнь, а оказался обычным трусливым женатиком, который слился сразу, как только запахло жареным.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​Ее слова прожигают. Потому что правды в них гораздо больше, чем мне хотелось бы.

— Проваливай. И чтобы я тебя больше не видел.

— Не переживай, уйду, — напоследок одаривает взглядом, от которого волосы на затылке встают дыбом. В нем обещание проблем.

Она уходит, а меня потряхивает, от чужой наглости.

Это надо же, рекомендации я ей должен дать! Интересно какие? Профессионально пудрит мозги и отключает здравый смысл?

Искренне недоумеваю, как мог с ней связаться. Правы были и парни, и Михалыч — я дебил.

Звоню Кире, чтобы сообщить хорошую новость об увольнении Прокиной, но жена не берет трубку. Ни с пятого звонка, ни с десятого. Это раздражает. Мне хочется услышать ее голос, хочется услышать в нем одобрение.

Сейчас понимаю, что всегда, когда были трудности на работе, я звонил ей, и она меня неизменно поддерживала, и сразу душа успокаивалась, мозги приходили в норму, и проблемы казались уже не такими непреодолимыми. Этого же я жду и сейчас. Да эгоистично, но иначе у меня не получается. Кира всегда была моим вдохновителем, звездой, которая освещала путь. И я до дрожи хочу вернуть это ощущение.

Но увы. Ее телефон молчит.

* * *

С каждым днем становится все хуже. Она отдаляется. Я пытаюсь что-то сделать, прыгаю вокруг нее, как шут на ярмарке, но все чаще в ответ получаю задумчивый взгляд. Я знаю, о чем ее мысли: взвешивает за и против, представляет, как жить дальше, решает, а нужен ли я ей.

Нужен! И она мне нужна, как воздух! Сдохну без нее!

В какой-то момент срываюсь. Целую так, будто от этого зависит моя жизнь, жадно впитываю ее запах, дыхание и дурею, чувствуя отклик.

Кира, Кирочка, любимая, прости меня идиота. Я все понял. Больше никогда, ни с кем, ни за что.

Целую, и сводит внутренности от желания, сердце в лохмотья, не справляясь с эмоциями и дикой надеждой, что все наладится.

Я почему-то думаю, что стоит нам переспать, и все разногласия останутся в прошлом. Уверен, что она все поймет. Почувствует, что я весь для нее, только для нее. Бери, делай, что хочешь. Я твой. Навсегда.

И вроде все получается.

А потом она деревенеет. Это жуткое ощущение, когда женщина, еще секунду назад изнывающая от страсти в твоих объятиях, внезапно превращается в неподатливую статую, морщится так, будто ей неприятны твои прикосновения, и отталкивает.

Хватаю ее за руки, умоляю, готов на коленях ползать, лишь бы смилостивилась, а она убегает в комнату и закрывается там.

До меня запоздало доходит, что ничего поцелуями не исправишь. Только хуже сделаешь.

Мы сидим по разные стороны двери, разговариваем, и меня не покидает чувство, будто мы уже бывшие, которые просто встретились и теперь разговаривают на тему «а помнишь, как было».

Все валится из рук. Моя прежняя жизнь рассыпается на куски.

На работе одни косяки. Я не могу собраться с силами и сделать хоть что-то правильно. Меня даже вызывают на ковер к начальнику и песочат, как самого последнего тупореза, а Михалыч, который присутствует при этом, смотрит исподлобья, и ни грамма сочувствия в этом взгляде нет. Там только: сам виноват, долбоящер. Все сам.

А потом звонит Кира и сообщает какую-то инфернальную новость о том, что Прокина ей угрожает.

Блин, да что за бред-то? В угрозы не верю, Кира наверняка что-то не так поняла, но Прокину хочу придушить. Почему эта курица снова лезет к моей жене?

— Ты кем себя возомнила? — выхватываю ее в коридоре и заталкиваю в первый попавшийся кабинет, к счастью, там никого нет.

— Убери грабли, Березин, — Марина бесится, отталкивает меня, — вали к своей жене, а меня лапать не смей. Ты свой шанс упустил!

— Да ты на хрен мне не сдалась!

— О, как, — ухмыляется, — то-то же у тебя колом стояло, когда ко мне приехали. А теперь все, сдулся?

Я никогда не бил женщин, но сейчас хочется отвесить ей оплеуху.

— Ты угрожала Кире?

— Я? Угрожала? — отвечает вопросом на вопрос, — ты в своем уме? Я похожа на дуру, которая будет устраивать разборки с тупорылыми женами? Если она идиотка и приняла тебя обратно, то это ее проблемы. Могу только послать венок и соболезнования.

— Зачем ты к ней ходила? — рычу.

— Хотелось поближе посмотреть на курицу, ради которой ты меня опрокинул.

— Посмотрела? Убедилась, что и в подметки ей не годишься?

— Ну-ну, если бы не годилась, то ты бы не увивался за мной все это время. Так ведь, милый?

Она снова бьет в цель, и это бесит до дрожи. Я хочу забыть обо всем, что натворил, а дрянь продолжает напоминать, издеваться.

— Еще раз к ней сунешься, и…

— И что ты сделаешь? — нагло вскидывает брови, — прогонишь меня? Так я сама уйду.

Она отталкивает меня в сторону и проходит мимо, задевая плечом. Немного прихрамывая на одну ногу, скрывается за дверью, а я со всей дури бью кулаком по стене.

Дура! Тупая овца. Кем она вообще себя возомнила?!

Радовало только одно, что еще несколько дней, и она навсегда свалит с этой работы, а заодно и из моей жизни.

После этой стычки меня просто трясет. Кое-как дорабатываю день, пытаюсь найти якорь привычной жизни, за который можно зацепиться, чтобы не унесло в открытый океан.

Сам не знаю, как, но меня заносит в супермаркет. Покупаю продукты. Много. Хочется забить холодильник, купить вкусного, того, что любит Кира. Хочется на шашлыки. Хорошего вина в постель. Торт «Прага».

В голове какой-то винегрет из мыслей.

Зависаю на семейной паре, неспешно совершающей покупки. Мужчина и женщина, нашего с Кирой возраста, с коляской, в которой сопит розовощекий малыш. И снова затапливает горечь.

Я был уверен, что у нас с Кирой все будет. И дети, и совместная старость, и дом в деревне на берегу реки.

А теперь это становится призрачным и почти нереальным.

Я все испортил.

Не могу поверить, что за одну единственную ошибку придется расплачиваться всем. Не хочу в это верить.

Звонок от жены настигает меня уже на пути домой. Света нет. Лифт не работает. Кире страшно. Я прошу ее дождаться меня и вытапливаю педаль газа в пол.

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ Смешная она. Сильная, смелая, а вдруг испугалась темноты. Никогда не замечал за ней такого.

Попадаю на пару светофоров, прежде чем добираюсь до нашего дома. Въезжаю во двор, достаю из багажника пакеты, и вдруг подъездная дверь распахивается, со всей дури врезаясь в стену. Грохот такой, что на первом этаже звенят окна.

На крыльцо выскакивает какой-то парень в толстовке, и прежде, чем успевает сделать еще хоть шаг, на него наваливаются два неизвестно откуда взявшихся молодца.

Скручивают, как плюшевого медведя, и с размаху мордой об асфальт. Он орет, пытается отбиваться и грозит какой-то расправой, а мужики методично его заламывают. Сразу видно, что профессионалы.

Я не спешу. Вмешиваться в их разборки желания нет, со своими проблемами бы разобраться. А потом из темноты выходит Кира под руку с каким-то смутно знакомым мужиком. Кажется, кто-то из соседей, но мне плевать. В груди тут же возмущение, какого хрена он ее лапает, а потом замечаю разбитые в кровь губы, и в груди все обрывается.

Бегу к ней изо всех сил, а кажется, что едва смещаюсь с места. Все кругом словно в тумане.

* * *

Ее защитили другие. Не я! Поверили в то, что Прокина представляет угрозу, и помогли.

Все, кроме меня!

А Кире уже плевать! Она не плачет, не рвет волосы на голове, не цепляется за меня в поисках поддержки. Кажется, уже на хрен не сдалась моя поддержка.

Когда я узнаю, что урод, посмевший напасть на мою жену — это брат Прокиной, у меня все внутри разлетается на осколки. Весь привычный мир, уверенность в том, что я знаю и понимаю людей.

Я ни черта не знаю! Не вижу дальше собственного носа!

И это я виноват в том, что Кира сидит с разбитыми губами и морщится от боли! Я!

Мои действия равноценны тому, что я сам ее избил! Не поверил, не защитил, не справился.

Она не простит…

Я бегу домой за ее сумкой. В руках по-прежнему дурацкие пакеты, в которые я вцепился, как дурак в фантики. Бросаю их в коридоре, ищу в шкафу Кирину сумку. Она где-то глубоко на верхней полке. С трудом вытаскиваю ее из-под барахла и несусь обратно.

А возле подъезда никого и нет.

Они уехали, без меня.

Я не нужен.

Я звоню ей и от страха порю, не пойми что. Предъявляю какие-то убогие претензии, мол почему обманула, не дождалась и уехала, а она спокойно ставит меня перед фактом, что подала на развод. Сразу, как только вырвала из цепких лап Прокиной. Мне не говорила, потому что еще сомневалась, а сегодня после того, как я не поверил ей, сомнения рассеялись.

Все равно еду в участок. Хочу быть рядом с ней. Только Кира уже не рядом.

Ее таскают из кабинета в кабинет. То следователь, то медэксперты, а она не жалуется. Абсолютно спокойна и хладнокровна. Сильная женщина, рядом с которой я внезапно ощущаю себя глупым пацаном.

Спустя некоторое время прилетает Алиса. Вся в слезах:

— Кира! — обнимает мою пока еще жену, — я так виновата. Не надо было отпускать тебя одну. Надо было забрать к себе. А я уехала…прости…

Рыдает, а Кира гладит ее по спине, и еще умудряется успокаивать.

Мы сталкиваемся с ней взглядами. Я без слов умоляю меня простить, а в ответ ноль. Никакого отклика.

Это конец.

Мне нечего ей предложить, а ей ничего от меня не надо.

Потом появляется Мила со своим мужем. Вадим — первоклассный адвокат. Он тут же говорит, что будет представлять ее интересы на суде и впрягается в работу.

С ним Кира в надежных руках, но мне от этого не легче. Потому что все вокруг при деле, и только я мотаюсь, как никому не нужный кусок говна.

А чуть позже приводят Прокину.

Она вздрюченная, перепуганная, бледная, как поганка. На лице одни глазищи огромные остались.

— Это все ты виноват! — кричит она, заметив меня, — ты!

Я наблюдаю за тем, как ее волокут в следственный изолятор и медленно опускаюсь на кривую, скрипучую лавку.

Прокина права. Во всем виноват только я.

Только под утро Киру отпускают. Она измученная, уставшая. Видно, что ей больно — не смотря на лед, которым ее щедро снабжали все, кто мог, щека опухла и налилась синевой, губы запеклись. Обезболивающее не помогало.

Я с трудом поднимаюсь на ноги. Надо отвезти ее домой, проследить. чтобы все было в порядке…

Сука, почему раньше не следил? Сам себе готов морду набить. Но сожалеть поздно.

Делаю к ней шаг, пытаясь найти хоть какие-то слова, но в этот момент в помещение заходит еще один мужик. Здоровается с присутствующими. И со следователем, и с парнями, задержавшими Прокина. Какой-то Карпов. Он почему-то в курсе всего, и это меня чертовски напрягает. Особенно, когда слышу, как приобняв мою жену за плечи, произносит:

— Идем, я отвезу тебя

— Я сам ее отвезу, — влезаю в их милый разговор, но Кира хладнокровно произносит.

— Я с ним.

— Кир!

Она отмахивается и позволяет другому мужику себя увести, а я смотрю ей вслед и понимаю, что все. Конец.

Что бы я ни сделал, какие бы слова ни говорил — все это бесполезно.

У меня был миллион шансов остановиться и все исправить, но я с завидным упорством просирал каждый их них.

Через пару дней мне удается встретиться с Прокиной. Я хочу знать только одно. Какого хрена она натворила?

— Ты думал, я проглочу обиду, заткнусь и тихо свалю в туман, чтобы не мешать вашему идиотскому счастью?

— Ты подожгла кафе!

— Твоя сучка подставила меня перед начальником. Я отомстила.

— И за это приказала своему отмороженному брату ее избить?

— Нет, избили ее из-за тебя. Из-за того, что вел себя как святой, хотя ничем не лучше меня. Это твоя вина!

Я вспоминаю тот взгляд, которым она наградила меня после скандала. Почему я его не принял всерьез, не связал с угрозами?

​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​​ Слишком много в последнее время «почему». Я уже не пытаюсь найти ответы, только с каждым разом все больше и больше офигеваю.

— Ты причинила вред человеку из-за обид?

— Я терпеть не могу, когда меня обижают, — в глазах ни капли раскаяния.

Она чудовище, а я не понял этого и пустил ее в нашу с Кирой жизнь.

— Я думал, ты меня любила.

— Любила? — она смеется, — серьезно? Березин, мне просто нужен был мужик, чтобы зацепиться в этом городе.

Очередная оплеуха, сбивающая остатки короны с моей тупой головы.

— Из-за денег? — бездарно хриплю, — ты готова была быть со мной ради денег?!

Прокина нервно дергает плечами:

— Кто как может, так и вертится. Не тебе меня осуждать.

— Почему ты привязалась именно ко мне? В офисе полно других мужиков и побогаче меня.

— Ты был самый симпатичный, — хмыкает Марина, окидывая оценивающим взглядом, — а еще…самый слабый. Тебя было легче всего заполучить.

Вот так, Березин. Наслаждайся. Ты просто слабое звено.