22. Надя и Сеня

Надя

Сеня будит меня утром бесцеремонно — трясёт за плечо, но почему-то чудится, что до этого губы его касаются моей щеки. Невесомо, как бабочка, что воздушным шариком толкается внизу живота.

— Подъём! Иначе проспишь всё самое интересное!

Я сажусь на кровати, как медведь-шатун и не спешу открывать глаза. Наверное, выгляжу пугалом огородным. Как бы не пристало мальчикам видеть девочек в «разобранном виде», но мы на одной территории, поэтому прижимаю к груди одеяло, словно родное. Осторожненько открываю один глаз. Сеня деликатно отвёрнут.

— Проснулась? — а голос у него хриплый. Наверное, тоже недавно с постели встал.

— Ага, — подтягиваю одеяло ещё выше, но маневр мой пропал даром: Сеня уже на выходе из спальни.

— Тогда жду тебя на кухне.

Ну, ждёшь, значит подождёшь. Девочке нужен душ и у зеркала повертеться хоть несколько минут.

Я надела новое бирюзовое платье. Оно мне к лицу. Я не очень большая шмоточница, но есть вещи, которые сами падают в глаза. В таких случаях действует лишь решительное: «Берём!». Так случилось и с этим платьем. Я купила его с месяц назад, но случая надеть не подворачивалось: то погода не та, то обстоятельства. Для работы слишком яркое, на мой взгляд. На работе я люблю быть строгим синим чулком — никаких излишеств. И сама не отвлекаюсь, и мужчины на меня не пялятся. Но сегодня выходной, сегодня можно побыть яркой и привлекательной.

Я вошла в кухню, а Сеня привстал. Вдохнул, выдохнул, сел на место. Мне понравилась его реакция. Так-то, господин полденсер!

— Завтрак, — махнул он рукой в сторону плиты. У него что, зубы болят? Какой-то он неестественно напряжённый. Ну, завтрак так завтрак. Я пожалела, что платье надела. Как-то не подумала, что мне ещё и у плиты торчать придётся.

— Всё готово, — сказал Сеня почти нормальным голосом. — Будь добра, накрой на стол, если тебе нетрудно.

Без проблем. Аккуратно повязала полотенце вокруг талии. Овсянка, яйца, тосты, салат. Ставлю тарелки на стол, сажусь напротив и ковыряюсь в каше.

— Не любишь? — так не хочется его огорчать. Мужественно съедаю все три ложки, что в свою тарелку положила, и с удовольствием хрущу салатиком. Капуста, огурцы — это моё.

— Не очень, — признаюсь честно. — Но понимаю собственную дремучесть и полезность такого питания. И в обед, наверное, я бы съела охотнее и больше. Но по утрам я сплю долго, поэтому почти никогда не завтракаю, так что мне банально не лезет. А вот кофе выпью.

Ну а что? Имею я право покапризничать?..

Сеня

Наблюдать за Надей — чистое удовольствие. Мы едем в машине, и она радуется всему, что видит.

— Можно? — спрашивает, протягивая руку к радио.

Можно, ей можно всё. Я киваю и наблюдаю искоса, как она азартно ловит волну, прислушивается к тарахтению диктора, качает головой и наконец-то находит музыку, которая ей нравится. А затем легко притоптывает ногой в такт и улыбается.

— Мы сейчас в магазин и аптеку, — рассказываю ближайшие планы. — Нам нужно кое-что купить, а затем навестим Даньку.

Я делаю покупки, сверяясь со списком.

— Ой, сколько всего нужно, — тревожится Надя, поглядывая на ценники. — Я бы поучаствовала, — достаёт кошелёк.

— В следующий раз — обязательно, — отбираю у неё портмоне и прячу ей в сумочку. — Не спорь.

Но она сопротивляется, пыхтит, и мой властный тон ей не указ, однако я умею быть и убедительным, и непреклонным. А ещё нравится, как Надя злится, возмущённо поджимает губы. Искренне у неё получается, ненаигранно.

К Даньке вваливаемся, увешанные пакетами. Встречают нас хорошо.

— Иди ко мне, мой пончик, — Надя протягивает к Даньке руки, а он плачет, захлёбывается слезами. Ревёт во всю мощь лёгких. Обиженно так, словно мы предатели.

— Сень, он, кажется, похудел, — у Нади и голос огорчённый, и лицо расстроенное. Она прижимает к себе малыша и пытается успокоить его. — Сейчас, мой хороший. Я тебе песенку спою, бутылочку дам. А ты будешь хорошим мальчиком, перестанешь плакать.

Данька всхлипывает горестно. Я не курю, но именно сейчас хочется срочно выйти и закурить. Чтобы не видеть эти ручонки на Надиной шее, эти мокрые реснички. Не слышать, как он плачет.

— Беспокойный, — качает головой нянечка, — кричит, плакса, ест плохо.

Я чуть на месте не подскочил. Это наш Данька беспокойный? Да он же спит — из пушки не разбудишь, и ел всегда хорошо, и улыбался, как солнышко.

— Я хочу его украсть, — говорю, как только мы выбираемся на улицу. Данька, успокоившись и наевшись, разметался на Надиных руках. Она ни за что не хочет его отдавать ни мне, ни кому другому. — Сил нет на всё это смотреть. Какой стресс для ребёнка.

Надя пробует губами Данькин лобик, гладит по щёчке ладонью.

— Жаль, что украсть нельзя, — неприятности будут большие. Надо терпеть. Рано или поздно всё решится, Сеня.

Очень хочется верить, но я старше и не так радужно настроен, как она.

Мы уходим, как преступники, пока Данька спит. Настроение — хуже некуда, но мне хочется оставить хоть какой-то радостный след от сегодняшнего дня.

— Любишь сюрпризы? — спрашиваю, поглядывая на притихшую Надюшку.

— Кто ж их не любит? — слабо улыбается она, и я жму на газ и не отвечаю на вопросы. Я Сфинкс. Каменное изваяние. Из меня лишнего слова не вытянешь.

Я придумал это ещё вчера, когда она откровенничала за столом поздно вечером. Решил — пусть будет так.

— Что это? — спрашивает Надя, и нос у неё смешно дёргается, словно она нюхает воздух.

— Пойдём, узнаешь, — тяну её за руку.

— Приют для животных! — ахает Надя, когда мы подходим поближе к зданию. Я останавливаюсь на пороге и заглядываю ей в глаза. Не голубые и не зелёные — что-то среднее, очень изменчивое. Я бы, наверное, завис надолго, но Надя хлопает ресницами, смотрит на меня вопросительно и ждёт.

— Кот или собака? — спрашиваю деловито. Она меняется в лице, растеряна до слёз.

— Ты серьёзно?

— Очень.

— Тогда на месте определимся, — кивает головой и решительно дёргает дверную ручку.

— Вам немного не повезло, — сокрушённо разводит руками хорошенькая женщина в брючках. Она такая кругленькая, приятная. У неё на локтях и щеках — ямочки. — У нас были замечательные щенки, но их разобрали. И котят, к сожалению, нет.

— А что есть? — спрашивает Надя и идёт мимо клеток, заглядывая в каждую.

— Взрослые в основном. А их не очень хотят брать, но иногда случаются чудеса.

Она поглядывает на нас и строго, и с надеждой. Может, как раз мы и есть то самое чудо? А мне, собственно, не важно, лишь бы Наде кто приглянулся.

То, что Надя — необычная девушка, я как бы догадывался, но то, что она настолько вне стандартов — не имел не малейшего понятия.

Она залипла возле клетки с котом. Вот шла, шла, прошла мимо и вдруг остановилась. Вернулась назад и всё — пропала для общества.

Я посмотрел раз, потом ещё раз. Что она в нём нашла? Пузатый какой-то, лохматый.

— Это кошка, наверное, — поднимает на меня глаза. И там столько мольбы, что сердце моё дрогнуло. — Посмотри, — переходит она на шёпот, — у неё глаза разные — один голубой, другой — зелёный.

— Да, это кошечка, — демонстрирует отличные зубы и пикантные ямочки женщина. — Турецкая ангорочка, скорее всего. Очень похожа. К сожалению, хозяев так и не удалось найти. Да и вряд ли. Видимо, выкинули, — тяжело вздыхает женщина и машет рукой в сторону кошки, словно это всё объясняет.

Мне это ничего не говорит, зато без слов всё понимает Надя. Взгляд у неё тухнет, она качает головой и, словно нехотя, отходит от клетки.

— Подожди, подожди! — хватаю её за руку. — Тебе же она понравилась?

— Муся — замечательная. Ласковая, добрая. Клад, а не кошечка! — расхваливает «товар» Валентина — так написано на бейджике женщины.

— Понравилась, — Надин взгляд опять прикован к белоснежной кошке. — Только она… это… беременная, в общем.

Я на несколько секунд застываю. О, боже. Пушистая — шерсти с неё будет немеряно. Взрослая. Разноглазая. И к тому же пузатая. Да. Мне становится стыдно за такие мысли. Секунду назад я готов был отказаться от затеи, а потом решился. Какая разница? Ну, хочется Наде именно эту девочку — пусть. Как-нибудь переживу.

— Ну и ладно, — говорю словно во сне. — Лишь бы тебе нравилась. Я же обещал. А обещания свои нужно выполнять.

Она одарила меня таким счастливым взглядом, что я подумал: ещё немного — и весь зверинец будет в моей квартире, стоит ей лишь захотеть. А потом Надя кинулась мне на шею и поцеловала. В щёку. Организм отреагировал на девушку правильно — как положено. Я с трудом удержал себя, чтобы не прижаться к ней поплотнее. Не стоит пока. Напугаю.

— Вот и хорошо, вот и славно, — засуетилась, заиграла ямочками Валентина. А затем устроила дотошный тотальный допрос.

Наверное, в ЗАГСе столько не спрашивают, сколько я вывалил личной конфиденциальной информации о себе. Затем выслушал лекцию о правильном питании беременной кошки и, наконец, стал владельцем этого воистину непревзойдённого сокровища. Нам даже переноску доверили во временное пользование. Я чуть ли клятву верности не произнёс, обещая вернуть инвентарь.

В машине, поставив переноску себе на колени, Надя расплакалась. Сверкала слезинками, что щедро капали с её ресниц.

— Зачем? — спросила, заглядывая мне в душу. — Вряд ли я смогу взять её на съёмную квартиру. А тебе она вряд ли нужна… Лишние хлопоты, ты в разъездах.

— Мечты должны сбываться, — ответил твёрдо. — А разъезды мои заканчиваются. К тому же в нормальном доме должно быть животное, — солгал я, но совсем чуть-чуть. Я просто никогда не думал об этом. А сейчас решил: да, кошка, ну и что? Нужно же с чего-то начинать новую жизнь?

— У меня никогда не было ни кошки, ни собаки, — тихо поведала Надя, — папа не любит. А я и правда мечтала.

Она умолкла, вздохнула и вдруг удивила меня ещё раз.

— Сегодня кто-то продавал на перекрестке счастье.

Оно лежало средь крючков и старых ярких платьев,

среди усталых пыльных книг, средь кисточек и мела…

Оно лежало и на всех неверяще смотрело.[Отрывок из стихотворения Ларисы Рубальской]

Надя снова вздохнула, провела рукой по лбу, облизала губы

— Сегодня мы взяли в дом счастье, — голос у неё звенит от слёз, — вот увидишь — так и будет!

И я поверил. Может, это пузатое «счастье» и впрямь ко двору. Ведь почему-то Надя её выбрала, не прошла мимо. Может, именно это — как знать? — какие-то грехи мои покроет и поможет начать по-настоящему интересную новую жизнь?