21. Надя и Сеня

Надя

На работу я опоздала, была поймана с поличным боссом — он как раз курил на входе. Видимо, ловил таких же разгильдяев, как я.

— Будете наказаны, Гладышева, — Игорь Владимирович голос никогда не повышает. — Премии в этом месяце вам не видать.

Напугал. Как будто я получала эту самую премию в прошлом или позапрошлом месяце. Ни разу с тех пор, как здесь работаю. Да и рано мне ещё на самом деле.

— Поняла, Игорь Владимирович, — скромно опускаю глазки в пол. В таких случаях лучше не спорить, а соглашаться, потому что я всё равно виновата.

— И ещё два таких фортеля — и на выход, — пускает он дым в сторону. Культурный. — У нас строго. Никаких протекций и поблажек, даже если у вас мощный защитник за спиной.

Приехали. Слава где-то в командировке — далеко-далеко, но такое впечатление, что тенью за спиной стоит. Тень «отца» Ветрова, блин.

— Да-да, конечно, — бормочу, не поднимая глаз, потому что если подниму, он увидит, что я злюсь. Точнее, это ярость в груди клокочет, но вряд ли подобные эмоции нужно показывать Большому Боссу.

Он у нас хороший, несмотря на вечную усталость и какую-то обречённость во взгляде. Может, это характер у него такой — унылый, не знаю, присматриваться некогда, а расспрашивать неудобно.

Соня не скрывала триумфального злорадства во взгляде. Вот же — зацепило её не по-детски. И вроде временами мы уже неплохо общаемся, но каждый мой чих она под микроскопом разглядывает и радуется, когда я оступаюсь или что-то не то делаю.

Почему девушки такие порой слепые? Вот сдался ей неуживчивый властный Ветров, когда вокруг неё Гений увивается. Неявно, конечно, но это же очевидно. Хотя, если подумать, может, это лишь со стороны видно, а самой Соне и невдомёк? Потому что внимание проявляется ненавязчиво. То он ей кофе принесёт, то отлично отточенный карандаш подсунет. На цветы, к сожалению, Гений никак не решится. Тогда бы она точно поняла. Наверное. Никогда нельзя наверняка знать, как развивается мыслительный процесс в чужой голове.

А вообще, мне никто и ничто не испортит настроение. Сегодня пятница — конец рабочей недели. А завтра — выходной. Можно будет выспаться наконец-то и к ребёнку сходить вместе с Сеней.

Сердце бьётся, как птичка, что случайно попала в сети. Он меня притягивал, кажется, даже больше, чем я хотела бы.

Это не вспышка, когда «молния поразила», нет. Это подобно звуку: вот он тихий, а вот он по нарастающей становится громче, и однажды, наверное, оглушит, если я не найду средства, чтобы бороться за чистоту эфира.

Но как можно сопротивляться, когда он так близко, — я не знаю.

Я бродила как сомнамбула. Спала практически с открытыми глазами и как-то умудрялась работать, улыбаться, отвечать на вопросы.

— Видать и тебя весна настигла, — прошипела мне под конец дня Соня, — Ты бы лимон съела, что ли.

— Зачем? — не поняла я, пребывая в состоянии заторможенности. Глаза мечтали закрыться, а мозг — отключиться.

— Чтобы довольное выражение с лица стереть! — мстительно метнула она в меня копьё своей ревности, а я в ответ лишь загадочно улыбнулась.

Видимо, Соня всё не так поняла, но разубеждать её я не стала. Пусть помучается. Зачем ей знать, что в моих мыслях отнюдь не Слава Ветров, а совершенно другой мужчина с великолепным телом. Я так и вижу, как он танцует на шесте.

С работы я уходила в состоянии эйфории: внутри пусто до тошноты, в голове — каша, перед глазами всё колышется и плывёт, но я почему-то счастлива, хочу всем улыбаться.

На этой же прекрасной волне я вернулась в Сенину квартиру, открыла дверь своим ключом — не стала звонить. Расстроилась, что дома никого нет, но горевала недолго.

Я приготовила ужин, даже нехитрый пирог с творогом испекла. Запахи — убийственные, но я решила мужественно терпеть. Сейчас придёт Сеня, и мы вместе сядем за стол, я поухаживаю за ним, постараюсь, чтобы ему всё понравилось. Было бы здорово читать восхищение в его взгляде и…

Арсений

Дела похожи на бездонную дыру: сколько их ни делай, а они всё не заканчиваются. Я вымотался до предела, но остался доволен всем, что успел за день перелопатить. Возвращался поздно. Не знаю почему, задрал голову у подъезда. Нашёл свои окна. В кухне горит свет. Сердце в груди обрадовалось — понеслось вскачь, как сбрендивший конь.

Приятно, чёрт побери, возвращаться в дом, где призывно светятся окна. Там кто-то ждёт меня. Не «кто-то» будет точнее, а Надя — девушка с изменчивыми глазами.

Я мчался, перескакивая через ступени. Наверное, никогда я не возвращался домой с такой радостью и воодушевлением. Шестой этаж — так близко. Дверь моя знакомая. Я почему-то застываю на миг. Дух перевожу. Тяну руку к звонку, а потом передумываю. Осторожно вставляю ключ в замок и почти бесшумно открываю дверь.

Я разуваюсь в коридоре и иду на свет, как мотылёк. Я шёл сюда на цыпочках, но никого не застал врасплох. Столешница заставлена кастрюльками и мисками. Что-то прячется под полотенцем. А Надя, упав на сложенные руки, спит.

Бедная девочка, устала. Ночью ей не спалось, и вот теперь она уснула. В сердце плещется нежность — давно забытый и потерянный зверь. Надя готовила ужин, ждала меня, судя по всему.

Больше всего на свете хочется подхватить её на руки и унести в постель, но я, поколебавшись, трогаю её за плечо.

— Надя, — зову тихо, и она вздрагивает, поднимает голову. На щеке у неё — отпечаток от костяшек пальцев — две красные точки. Забавная и, наверное, очень тёплая.

— А?.. — хлопает она ресницами. — Я уснула, да? Я сейчас, умоюсь, и будем ужинать!

— Может, лучше в постель? — спрашиваю мягко и удерживаю её, готовую сорваться и бежать.

— Нет-нет! — мотает головой. — Я быстро!

Она убегает, а я сажусь на стул и думаю: может, я всё это заслужил? Ведь ничего не происходит просто так. Всё случается почему-то, с какой-то целью. И этот ребёнок, подброшенный пустоголовой Ланой, и эта девочка — чистая и светлая. А я, закостенелый и ровный, забывший о всплесках и бурных эмоциях, всё же достоин пробудиться, отогреться, чтобы почувствовать, наконец, как это, когда в груди горячо и хочется смеяться просто так, без причины?

— Мой руки, Арсений, — строго говорит Надя. У неё сияет лицо и смешно поломались от влаги брови — не лежат ровным шнурочком, а опустили кустики ровно посередине вниз. Она, наверное, когда не забывает, поправляет их пальцем, чтобы форму красивую имели. А сейчас она о них забыла, и от этого… ближе, что ли, стала.

— Слушаюсь, мой генерал! — шутливо отдаю честь, приложив одну ладонь на голову, а вторую — к виску. Я так иногда говорю маме, моей боевой императрице, и впервые — почти чужой девушке, что командует мною в моей собственной квартире, но, прислушиваясь к ощущениям, я, кажется, совсем не против, чтобы Надя с неидеальными бровями командовала мной.

Это очень поздний ужин, и я бессовестно обжираюсь, потому что за весь день не ел ничего — только пару чашек кофе выпил. Но в другое время я бы себе не позволил ничего тяжелее кефира, а сейчас съедаю всё, что она кладёт в мою тарелку. И даже кусок пирога — восхитительно нежного, рассыпающегося во рту, съедаю с наслаждением. Ничего, чуть больше физической нагрузки. От одного раза точно не растолстею.

— Знаешь, — откровенничает она за чаем, — когда я была маленькой, всегда мечтала, что у меня будет свой дом и очень большая семья. Круглый стол, и кот с собакой — обязательно! А ещё — кресло-качалка — большое, скрипучее, сплетённое из лозы. На круглом столе пирожки на подносах — один в один, пышные, ровненькие, такие всегда удавались моей бабушке. И чай обязательно с вишнёвым вареньем. Я его обожала — густое, с косточками.

У Нади лицо пылает и взгляд мечтательный. Самые обычные мечты самой обычной девочки.

— И что сталось, когда ты выросла? — спрашиваю осторожно, но всё равно порчу момент. Надя сникает, уголки губ опускаются. Плечами невольно передёргивает, словно ей зябко и не хватает клетчатого пледа, в который бы она укутывалась, сидя в том самом кресле-качалке…

— Ну, потом другие мечты появились, вытеснили и дом, и семью, и даже кресло-качалку. Я любила учиться и рисовать. Но это совсем другая история. Я утомила тебя, прости.

Я бы слушал её бесконечно, но не скажу пока об этом. Она устала, а завтра у нас слишком насыщенный день. Я придумал кое-что помимо похода к Даньке.

— Нет, я не устал, но разговаривать продолжим завтра.

— Почему? — упрямится Надя.

— У тебя веки тяжёлые, как у совёнка. Ещё немного — и отключишься.

Она вскидывается, готовая спорить, а затем машет рукой.

— Ладно. Завтра так завтра. Спокойной ночи.

Надя уходит. Я смотрю ей вслед. Слежу, как она переставляет ноги в домашних тапочках. Белые-белые, никакого загара. Хочется потрогать их рукой, чтобы убедиться, что они настоящие и тёплые.

Затем слушаю, как шумит вода в ванной. Честно закрываю глаза, чтобы не видеть Надю в халатике и с полотенцем на голове, но всё же, не удержавшись, подглядываю.

Я считаю секунды, что падают в тишине со стрелок настенных часов, как капли воды. Завтра. Восхитительная суббота — выходной. День, который я проведу с девушкой. Позабытые чувства, когда ждёшь свидания и торопишь время. Но оно шагами меряет вечность и никуда не спешит. У него всё чётко, как у ювелира, но это не мешает его подгонять: быстрее, пожалуйста! Пусть скорее придёт долгожданное утро!