43. Арсений
Мы засыпаем поздно: плещемся в душе, ужинаем, разговариваем в полголоса. А затем я тянусь к Наде. Это потребность хотя бы прикоснуться. Ощущать её рядом. Держать за руку.
— Мне почему-то кажется, что я знаю тебя долго-долго, — так приятно слышать, как она это произносит.
Мы сидим на диване в кабинете. Я изображаю несгибаемого атланта, а Надя спиной подпирает мой бок. Я не вижу её глаз. У меня в распоряжении только затылок — клонюсь к нему щекой и замираю, впитывая каждое слово. Наде так легче откровенничать, когда она меня не видит.
— В детстве я мечтала о старшем брате. Ну, смешно, конечно, потому что у меня была старшая сестра. Но мечты же не всегда бывают сбыточными. Эта из области фантастики. Потом я мечтала о младшем брате, когда поняла, что родители надо мной слишком трясутся. И слишком много требуют, наверное. А я стремилась соответствовать, чтобы никого не огорчить. Маму ты видел.
Надя вздыхает и сползает вниз, чтобы улечься мне на колени.
— Она меня каждый день допрашивает. До сих пор ничего отцу не рассказала. Боится бури и того, что отец прилетит с тобой драться.
— Хочешь, на выходных поедем к твоим родителям? — просеиваю Надины волосы сквозь пальцы. Массирую ей голову немного. Она закрывает глаза — ей нравится.
— Не хочу, — издаёт она короткий смешок, — но, наверное, надо. И с сестрой помириться надо. Не знаю, как. Мы будто войну объявили. Я её пару раз мельком видела. По мальчишкам скучаю очень. Особенно по Максимке: он у нас с мамой на руках вырос.
— Утрясётся, Надь. Что-нибудь придумаем. Глупая дурацкая ссора. Тем более, что она частично правду сказала. Из моего прошлого. Может, поэтому меня так зацепило. Лана права: у любого человека есть тайны, которые не покажешь людям. Либо страшные, либо стыдные.
— Ты стыдишься того, что было? — Надя запрокидывает голову и смотрит мне в глаза.
— Частично — да. Я даже оправдывать себя не хочу. Знаешь почему?
Надя смотрит на меня не отрываясь. Молчит, ждёт, что я скажу.
— Мне нравилось танцевать. Драйв, музыка. Хотелось выпятиться, сделать что-нибудь эпатажное. Из тех времён у меня друг остался. Тот самый юрист, который помогал мне с Ланой вопросы провернуть. Лёша Петровский. Мы тогда вместе зажигали. То по отдельности, то вместе. Он… рыжий, я — брюнет. У меня смуглое тело, у него — белое. Красиво смотрелось. Лёша тоже не очень любит прошлое вспоминать. Но тогда мы были молоды, и у каждого имелись причины, чтобы работать в стриптиз-клубе.
— Я помню, — тихо говорит Надя, а я качаю головой. Хочу, чтобы она поняла меня правильно.
— Мне нравилось танцевать — вот единственно правильный ответ. Деньги — да, важны были очень. И вряд ли бы я где-то заработал больше. Так что тебе достался не очень приличный мужчина. Не ангел. Не эталон. И поступки мои иногда далеки от совершенства. Что тогда, что сейчас.
Надя тянется ко мне, но я не спешу ей поддаваться, уклоняюсь, пока не скажу всё.
— Я ведь следить за тобой хотел. Была такая мысль: попросить Виталика отслеживать, где ты и с кем. Меня жутко бесил тип в телефоне, что звонил тебе и днём, и ночью. Хотел контролировать каждый твой шаг. Знать, что ты делаешь вне этих стен.
— Но не сделал же этого, — возражает она и всё же дотягивается ладонью до щеки. Трогает большим пальцем уголок моих губ. Поглаживает кончиками пальцев скулу. Я бы прикрыл глаза и забылся. Сколько уже? Два? Три на часах?
— Нет, но не потому что правильный. Порыв ушёл, а ярость в груди осталась. Я всё время представлял, как набью ему морду. Но мне и в страшном сне не могло присниться, что это Слава. Там, в палате, я обрадовался, что не устроил слежку. Тогда бы мои аргументы выглядели жалко. Получилось бы, что он частично прав.
— Глупости! Мы встретились случайно. Такие вещи не предугадать. И даже если бы ты следил, это было бы потом, а не сразу, как Слава придумал.
Я вздыхаю, успокаиваясь. Слишком тяжело говорить об этом.
— Он звонил сегодня, — признаётся Надя, и её слова бьют слишком больно. Но что я хотел? Слава не тот человек, что просто так сдаётся.
— Эй, ты же не ревнуешь? — Надя смеётся тихим уютным смехом.
— Ревную, — признаюсь честно. — Вот такой я гад.
— Ты красавчик. И это бесспорно! — скандирует она торжественно, почти по слогам, и почему-то слышу я в привычных словах твёрдость и восхищение, какую-то неоспоримую истину. Кажется, мне всегда её не хватало — беззаветной веры, что это действительно так. Что я хорош. Для неё. А большего мне и не нужно. 1439f7c
Я нахожу её губы — мягкие и тёплые. Я сам кладу её руки себе на плечи. Я веду ладонями по спине, привлекая и прижимая к себе. Даю понять, что не остановлюсь на поцелуях, и Надя льнёт ко мне, дрожит нетерпеливо, то ли стонет, то ли вздыхает.
Я подхватываю её на руки, несу в спальню. Там очень большая и удобная кровать. Кажется, я по-новому оцениваю комнату, которая до недавнего времени почти меня не интересовала. Но это мимолётно. На краю сознания. Потому что важней всего сейчас — девушка, что доверчиво обнимает меня за шею.
Я целую её всю — от макушки до пяток. Не пропускаю ни единого сантиметра кожи. Мне нравится прикасаться, трогать её губами, наслаждаться её дыханием, радоваться тому, как она вздрагивает, шевелится, откликается.
Её пальцы тоже не лежат безвольно, а гладят меня, высекая искры. Я похож сейчас на факел, яркое пламя костра, где сгорает всё ненужное — хлам, который нам не пригодится.
Наши тела лучше знают, как избавиться от сомнений и лишнего груза. У тел свой разум — простой и прямолинейный, понятный и однозначный. Им не нужно притворяться. Они знают, что хотят получить удовольствие, любить и быть любимыми. Для этого им не нужен ни язык, ни речь — они движутся, пристраиваясь, они притираются, ведут безмолвный диалог. У тел свои сигналы и потребности. Они смелее и раскованнее, безудержнее и честнее. И поэтому так легко, когда они поют, находить гармонию, взлетать ввысь, достигая пика наивысшего удовольствия…
Надя засыпает в моих объятиях. Убаюканная моим шёпотом, согретая моим телом.
— Я люблю тебя, — произношу слова вслух, но Надя не слышит — уснула. А я думаю о том, что нужно быть смелее, иначе она так никогда и не узнает, что в нашей жизни наступили очень важные дни, не проходящие эпизоды, а фрагменты, из которых мы обязательно начнём складывать историю нашей семьи.
Я проваливаюсь в сон под утро — за окном уже сереет. И кажется, только сомкнул глаза, как из его цепких объятий вырывает меня звонок в дверь. Тревожный. Долгий. Непрерывный. С таким звонком врываются в дом тревоги и несчастья, а поэтому я вскакиваю, прислушиваясь к бешеному ритму сердца в груди.