50. Арсений

Они меня выгнали. Надина мама и моя. А ещё Наташка. Сказали, что жениху никак нельзя видеть невесту до свадьбы. Поэтому я стою, весь такой красивый, в костюме и белой рубашке, с букетом в руках, и жду.

— Морозов, я бы хотел быть на твоём месте, — звонит мне Слава Ветров. Да, он мой свидетель. Сам захотел. Изъявил желание — если по-казённому. И ему повезло, что Надя не против. Как-то за эту неделю закрутилось всё, завихрилось, вывело нас всех на новый уровень и общения, и понимания жизни.

Надин отец оказался не таким страшным чёртом. Кажется, Маргарита Вячеславовна успела его подготовить, пока мы ехали. К тому же, я знал, какие слова говорить первыми. Серьёзные намерения — это главный козырь, который побил все приготовленные аргументы и доводы.

— Обидишь — шкуру спущу! — пообещал Надин папа, и тут на первый план вышла история с другой дочерью. Стало не до нас.

— Посажу, гада! — лютовал Николай Иванович, и я успокоился: они её любят, и не важно, чья Наташка дочь.

Знакомство наше скомкалось, праздничный обед превратился в рассказы о старшей дочери, а к ночи было решено ехать всей компанией назад. Собственно, нас всё радовало: и отвлекающий невольный манёвр, и родительская тревога, и скорое возвращение домой.

— Там Муся одна! — волновалась Надя.

Я смущённо почёсывал бровь.

— Ты не переживай, ладно? Я маме ключи дал, попросил за кошкой присмотреть.

— Ты обо всём подумал! — прячет Надя слёзы, а я успокаиваю её, как могу: целую украдкой, пока все заняты.

Постелили нам в разных комнатах, положили меня с Максом и Гошкой, но ночью Надя прокралась ко мне.

— Ты не рассердишься? — спрашивает шёпотом. — Мне Слава звонил.

Это не злость, а ревность. Кислота по оголённым нервам, когда всё шипит и пузырится. Когда хочется садануть кулаком по стене, но хорошо, что ночь, чужая квартира, мальчишки спят рядом. Я сдерживаюсь.

— И что? — я тоже шепчу — и это хорошо: услышь мой голос, Надя поняла бы, что не всегда я спокоен.

— Дай слово, что не будешь злиться, — Надя как маленькая. Не могу я дать ничего, я уже пылаю, а врать ей не буду.

— Надь, лучше расскажи, что случилось. Или что ты натворила. Или что Слава в очередной раз учудил. Кажется мне, там ещё одна большущая свинья валяется, за твоим «не сердись».

Надя вздыхает, безотчётно гладит меня по руке.

— Он сказал, что хочет загладить вину. Тошно ему на душе. Он бы с радостью тебе позвонил, но твой телефон ему не доступен. Ты Славу в чёрный список занёс, да?

Занёс. Сам не знаю, почему. Сразу же после больницы, на эмоциях.

— И ты нашла ему способ избавиться от чувства вины?

Надя кивает. В темноте её кивок почти не виден. Я чувствую лишь колебание воздуха.

— Я ему про Наташку рассказала. Переживаю очень.

— И он тут же развёл бурную деятельность, — я злюсь, потому что мне это в голову не пришло: устроить Надину сестру в нормальную клинику, например. Хотя и там, где она лежит, условия неплохие. Но ведь я ничего не сделал, а Слава — пожалуйста. Стоило Наде только тюкнуть.

— Я знала, что ты огорчишься, — она расстроена до слёз, а я… выдыхаю, пытаясь успокоиться. Молчу какое-то время. А затем нащупываю её руку.

— Знаешь, — говорю в полголоса, — наверное, для Славы — это шанс. А для меня — урок. Я… не сержусь. Неприятно, что я… оказался недалёким, может, нечутким даже.

— Слава! Нашёл чуткого! — как же она пытается меня выгородить! Оправдать и успокоить… В груди сжимается всё. От её защиты горло — в тисках.

— Надь? — глажу её пальцы. — Я люблю тебя, знаешь? Сильно-сильно люблю.

Она вздрагивает, тянется ко мне, и я успеваю поцеловать мою девочку. В коридоре раздаётся намеренно громкий кашель. Это Маргарита Вячеславовна бдит. Не сдержавшись, Надя хихикает, уткнувшись в мою грудь. Плечи у неё трясутся. Я тоже улыбаюсь блаженной улыбкой, наверное.

Дверь в комнату открыта. Думаю, Надина мама понимает, что мы просто болтаем, но всё равно предупреждает нас. Видимо, боится гнева своего неистового Николая Ивановича. Суров мужик, что уж. Видно. И мне, наверное, повезло, что Наташка в переплёт попала, отвела на себя всё внимание, а то бы я так просто не отделался.

Пока мы приехали, Слава действительно развёл бурную деятельность. Испуганная, но почему-то счастливая Наташка переехала в отличную клинику, попала в вип-палату, где возле неё разве что на ушах не стояли, пытаясь угодить.

Слава позаботился обо всём. И родителей Надиных вместе с мальчишками забрал к себе, не дал им ни у нас поселиться, ни в гостинице. Они даже не сопротивлялись. Ещё бы: Славин напор достоин и похвал, и баллад. Жаль, что менестрели ушли в небытие.

А ещё он забрал все Наташкины вещи из квартиры Дениса. А сам Денис с разбитой мордой сидел тише воды, ниже травы. Не отсвечивал и не выступал. Боялся нос из своей двери показать.

— Вот это лишнее, наверное, — вычитывала ему Надя, но Славка только губы презрительно сжимал. — Денис — тварь редкостная, мстительная.

— Да что ты? — играл Слава бровями и показывал зубы в нехорошей улыбке. — Пусть рискнёт, попробует. Пусть только пикнет или слово на Наталью плохое скажет — он предупреждён. Один его чих — и лишится всего. И квартиры в том числе.

Славка — это Славка. У него всегда разговоры коротки. Наверное, нашу с Надей свадьбу запомнят надолго. Свидетельница — с синими волосами и губами. Свидетель — на костылях. Нога у Славки всё же сломана по-настоящему.

А Надя… Вот она выходит из подъезда. В белом платье и почти невесомой фате, что красиво обрамляет её лицо, льнёт к волосам, подчёркивает красоту и нежность моей девочки. Самой лучшей на свете. Единственной.

Я слышу, как судорожно выдыхает Слава рядом. Не хочу даже думать, что у него в голове, чтобы не приревновать.

— Слушай, — бормочет он сам. — Две сестры, а такие разные. Как день и ночь, небо и земля. Совершенно не похожи, да?

И я вдруг успокаиваюсь. Улыбаюсь невольно. Слава говорит о другой женщине. А это означает лишь одно: кажется, звёзды неожиданно выстроились в каком-то совершенно авангардистском танце, но для Славы это хорошо. И для нас с Надей — тоже. А повезло ли Наташке — скоро узнаем…

Женят нас торжественно. С маршем Мендельсона. И мамы наши вытирают слёзы. И наши «да» звучат торжественно и строго.

«Ты моя», — говорю я глазами.

«Я люблю тебя», — чудится в ответном взгляде.

Мне мало поцелуя — короткого, жадного, которым мы скрепляем наш союз. Очень хочется убежать, скрыться, побыть наедине. Отдохнуть от родственников, насладиться тихими мгновеньями счастья.

На крыльце Надя кидает букет. Я такого ещё не видел. Вначале его ловит Наташка, а затем цветы выскальзывают из её ослабевших пальцев и, визжа, букет подхватывает синеволосая Соня. Она танцует прямо на крыльце Дворца бракосочетаний совершенно неприличный танец и целует высокого мужчину. Кажется, это тот самый Гений, о котором Надя мне все уши прожужжала.

— В ресторан! Все едем в ресторан! — командует моя ма, которая по случаю праздника в кои веки платье надела.

А пока она всех собирает под своим крылом, мы с Надей убегаем.

— Гони, мой муж, — хохочет она, поправляя фату. — Мама в курсе, никто нас искать не будет. Они там и без нас повеселятся.

Я целую её долго-долго, прежде чем завести мотор. Мысли мои бродят в очень горячих точках, но моя строгая жена умеет изменять вектор желаний.

— Переодеваемся и едем писать ещё одно заявление! Ну и на курсы будущих родителей заодно запишемся!

Она помнит о Даньке. В наш день помнит. И я снова думаю, как мне повезло. Я получил то, о чём мечтал. Выпросил её у небес. И пока мы едем домой, благодарю судьбу за то, что она так добра и щедра ко мне. Я счастливчик. И это бесспорно!