Глава 30. Туя. Гнев и изгнание

Все эти дни — сборы, отъезд, обустройство на новом месте — Туя рвала и метала. Гнев её, как цепной пёс, срывался с привязи при малейшем поводе: слуги вздрагивали от её голоса, собаки жались к углам, даже птицы в саду замолкали, когда она появлялась.Но уехать пришлось. Фараон был непреклонен.Рамсес — её сын, её надежда, её будущая опора — держался сдержанно. Ни одобрения, ни гнева. Он просто выполнял волю отца, и Туя не могла понять — то ли он боится перечить фараону, то ли тайно рад, что мать наконец отправили подальше от столицы.Она не спрашивала. Не хотела знать ответа.Царица отнесла богатые дары в храм Исиды — чтобы богиня помогла удачно завершить дело с жемчужинами для Айи. Лелея обиды, как драгоценности. Жаждала мести. Жаждала смерти девчонки, которая встала между её мужем и троном.Но вестей от Ненофер не было. Никаких. Тишина, которая раздражала больше, чем плохие новости.Сегодня Туя решила навестить главного жреца храма Исиды. Узнать, как обстоят дела: приняла ли богиня её дары, будет ли помощь.При её появлении жрец вёл себя странно. Нервно. Отвечал невпопад, будто отсутствовал мыслями где-то далеко — то ли в молитве, то ли в страхе.— Что с тобой? — спросила Туя, прищурившись. — Ты болен? Или боишься меня?— Я… слушаю богов, госпожа, — выдохнул он, не поднимая глаз.— Тогда отвечай прямо: приняла ли богиня мои дары?Жрец потупился ещё ниже. Помолчал. Потом заговорил — глухо, словно слова приходилось вытаскивать из себя пинцетом:— Богиня… отвергла их, царица.Туя перестала дышать.— Что значит — отвергла?— Пшеница, которую вы прислали, заплесневела так, что даже на корм скоту её не отдать. Ткани сгнили — дыра на дыре, расползаются, как гнилое мясо. Благовония… — он поморщился, — благовония смердят тухлыми запахами, словно в них замешали падаль.Он поднял на неё глаза — и в них был не гнев, а страх.— Даже золото, царица. Золотые монеты покрылись зелёной окисью — будто они медные, а не золотые.Сердце Туи ухнуло куда-то вниз, в пятки, в самую землю.Неужели богиня разгневалась на неё? Из-за Айи? Или из-за того, что она задумала?Она сжала подол платья так, что побелели костяшки.— И что теперь делать? — спросила она сама себя. — Надо срочно отменить приказ? Надо отправить почтового голубя Ненофер, указать адрес той ведьмы, что дала жемчужины. У этих ведьм не бывает так, чтобы на их отраву не нашлось лекарства.— Она вскинула голову. — Что вы думаете по этому поводу?Жрец выпрямился. Впервые за весь разговор он посмотрел ей прямо в глаза — не как слуга, а как человек, который знает больше, чем хочет говорить.— Я думаю, царица, что богиня не одобряет пагубных намерений. И предупреждает вас. Пока не поздно.— Поучи меня ещё! — взвилась Туя, и голос её прозвенел под сводами храма, как удар меча о щит. — Я столько всего жертвую вашему храму, что все боги Египта должны мне помогать! По первому слову! По первому желанию!Жрец не отшатнулся, но побелел.— Это ошибочное понимание воли богов, госпожа. Они не выполняют капризов и прихотей. Они отвечают только на обоснованные, рациональные просьбы — те, что обращены к ним с чистым сердцем, а не с жаждой мести. — Он помолчал и добавил твёрже, чем прежде: — Измените ваши цели и намерения, царица. Пока не поздно. Пока богиня только предупреждает, а не карает.Туя смотрела на него тяжёлым, горячечным взглядом. Дышала рвано, как загнанная лань.— Мне надо подумать, — бросила она резко. Развернулась и зашагала к выходу, не прощаясь. Покрывало развевалось за ней, как чёрное знамя поражения.Жрец смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. Потом перевёл взгляд на алтарь богини.— Думай, думай, царица, — сказал он тихо, в пустоту. — Прежде чем что-то делать. Прежде чем просить богов. Не вызывая их гнева.

Он сжал рукой талисман Исиды, что держал в руке и принялся читать мантру — о заблудших душах, которые мечутся между гневом и гордыней, не видя пропасти у своих ног.