Глава 37

Я замираю в его руках. Даже вдох сделать страшно. Ведь одно неловкое движение и наступит конец. Я боюсь не Давида, а себя и собственных чувств. Той бури эмоций, которую вызывает этот красивый, горячий мужчина. Очень горячий. Особенно сейчас, с температурой.

– Олеся, – выдыхает он мне в районе шеи, – звезда моя…

Сочетание его доступности и недоступности одновременно окончательно сносит крышу. Я хочу его. Мне его нельзя. Чужого мужчину. Чужого мужа. Такого родного. Такого близкого и далекого. Нельзя поддаваться искушению. Чтобы ни твердило тело. Чего бы ни хотела душа.

– Давид, не надо пожа…

– Олеся, прости меня.

На секунду кажется, что мне просто послышалось. Да и его голос так слаб. Наверное, он скоро сознание потеряет. Поэтому нельзя терять ни секунды. Надо успеть поднять, до кровати довести или хотя бы дивана. Ведь если он отключится прямо на мне, то я и с места его сдвинуть не смогу.

– За что ты просишь прощения? – вопреки здравому смыслу и орущей немедленно прекратить этот бессмысленный разговор логике, спрашиваю.

– Прости, что женился на другой. Прости, что не понял твоих чувств. Прости, что заставил тебя все это пережить. Прости, что не видел, как растет наша дочь. Прости…

– Давид… – я почти реву.

Слезы уже катятся потоком. Тяжело даже вздох сделать. Но еще тяжелее слушать его. Еще тяжелее понимать, что не врет. Как теперь дальше жить? Лучше бы я его ненавидела! Лучше бы он оказался мерзавцем. Но даже в прошлом, убегая от его предательства, я понимала, что он не такой.

Не поэтому ли номер его не удалила? Не поэтому ли все время чего-то ждала? Не поэтому ли до сих пор его люблю?

– Давид, зачем ты мне все это сейчас говоришь? – спрашиваю сквозь слезы.

– Потому что хочу быть с тобой. Потому что люблю тебя. Люблю тебя и нашу дочь.

– Уже слишком поздно. Я никогда не разрушу чужую семью. Я никогда не оставлю другого ребенка без отца. Я никогда…

– Олеся, – перебивает он. Дыхание у него очень тяжелое. Слова с трудом прорываются сквозь пересохшие губы. – Я давно пытаюсь тебе сказать. Ребенок Миланы не…

Все так резко прекращается, что я даже не понимаю. По инерции жду продолжения. Но оно не следует. А вместо этого давление на мое тело еще больше усиливается. Заглядываю Давиду в лицо и понимаю, что он просто отрубился.

Он так и вырубается, продолжая отчаянно сжимать меня в объятиях. Будто я самое ценное, что у него когда-либо было. А еще эти его слова, разрывающие мое сердце. Утираю слезы рукой. Не надо было мне сюда приходить. Ни к чему мне все это слышать.

Давиду и правда очень плохо. Я даже злиться на него сейчас не могу. Аккуратно выкарабкиваюсь и иду рыскать по квартире. Если уж я здесь, то должна хотя бы помочь, а не лить слезы впустую.

Его дом стоит в том же районе, что и мой. Не самом лучшем районе города. Не самом безопасном. А ночью так и подавно лучше на улицу не показываться. Но сам он выглядит гораздо лучше. Относительно нового года постройки. Кирпичный. Добротный. С огороженной территорией вокруг.

В квартире много комнат. Три или четыре. И очень просторный коридор. Я наконец натыкаюсь на кровать. Потому что в одной из комнат нахожу завал какой-то техники. Давиду всегда нравилось возиться с электроникой. Другая вообще пустует. А еще одна обустроена под кабинет. Стиль минималистский. Стул, стол и комп.

К счастью, спальня тоже имеется. Стаскиваю с кровати толстое одеяло. Захватываю подушку и легкий плед. Очень долго вожусь в коридоре, но результатами остаюсь довольна. Это, конечно, не кровать. Но и не голый пол. А до спальни мне его все равно не дотащить. Когда выйду, напишу Яне. Придумаю что-нибудь. Что ему внезапно стало плохо и он упал в коридоре. В любом случае, чтобы дотащить его до кровати нужны крепкие мужские руки. А мы даже вдвоем не справимся.

Укрываю сверху тонким пледом, предварительно застегнув штаны. Очень стараюсь больше не разглядывать то, что в них находится. Хоть край боксеров, продолжающий выглядывать из-под брюк, так и манит.

Чем я занимаюсь? Разглядываю белье больного человека! Олеся, приди в себя!

Шлепаю себя по щекам. Подбираю лекарство с пола и перемещаюсь на кухню. Растираю таблетку до порошка. Наливаю стакан воды и обратно в коридор возвращаюсь. Слегка приподнимаю голову Давида и просовываю за щеку ложку с порошком. Потом аккуратно пытаюсь залить воду. А чтобы проглотил, зажимаю ему нос.

Он сглатывает, даже не проснувшись и, к счастью, даже не давится. Я, конечно, не специалист давать лекарство человеку без сознания. Но все же у меня маленькая дочь. Поэтому навык впихнуть в рот невпихнуемое имеется. Особенно учитывая то, сколько она болела, когда мы только пошли в сад.

Встать хочу, как внезапно большая мужская рука сгребает в охапку и притягивает к себе. Я вздрагиваю. Неужели очнулся? Что дальше делать? Что говорить после услышанного? Как вообще себя вести? Надо бы, как ни в чем не бывало. Сделать вид, что его слова нисколько меня не тронули. Что они вообще для меня ничего не значат. Только вряд ли получится.

Но уже через секунду с облегчением выдыхаю. Давид продолжает спать. Прижимая меня к себе, словно мягкого плюшевого мишку. Может с женой спутал? От этой мысли становится больно и горького. Но она очень правильная. Я слишком размякла. От его слов, от его рук, от взгляда его невыносимых глаз. И пока он рядом ничего не изменится. Глупо было верить.

Пытаюсь осуществить очередную попытку выбраться, как он вдруг произносит.

– Олеся, звезда моя… Не уходи… Не оставляй меня… Пожалуйста,.. не бросай меня опять.

Сердце сжимается в груди, пока он продолжает бормотать. Бредить. Отчаянно прижимать к себе. Даже во сне. И это не ложь. Не обман. Сейчас он действительно искренен. Болезнь развязала ему язык. Но разве мне от этого легче?

Нет. Хочется кричать и плакать. Биться головой о стену. Хочется собрать чемоданы и уехать. Хочется защитить свое в конец израненное сердце. Правда сделает нам обоим только больнее. А значит надо от нее скорее бежать.