Глава 42

– Ты его убьешь? – Вопрос Вита задала скорее потому, что его надо было задать, а не из интереса к судьбе Славы. Его судьбу она прочитала в глазах Филиппа. Серый рассвет наползал на парк вместе с легким туманом. Вита сидела на террасе, от запаха крови в замкнутом помещении ее замутило. И Филипп вынес ее на руках из спальни, усадив на кушетку. На полу остались кровавые кляксы. Такие же теперь «украшали» салон «Роллс-ройса». Порезы на ступнях оказались неглубокими, но болезненными и сильно кровоточили. Когда они вернулись домой к Филиппу, он осторожно развязал бинты, которыми наспех перевязали ранки в особняке. Обработал антисептиком, наложил тугие повязки. Теперь ноги напоминали две замотанные портянками культи, Вита была уверена: стоит сделать шаг – и она поймет, что пришлось пережить Русалочке. Она никогда не любила эту сказку. Но пока Филипп носил ее на руках, не позволяя касаться пола. – Ты дрожишь. – Филипп ушел от ответа, накинул ей на плечи мягкий плед, сел рядом и обнял. Его руки были такими теплыми, такими родными. Вита прижалась к его груди, отведя взгляд от лужайки, где почти два месяца назад Малюта зарезал человека. Хотя сейчас Вите казалось, что с той ночи прошло несколько лет. – Я ничего не чувствую. – Вита посмотрела на Филиппа. – Вообще ничего, – добавила она, опасаясь, что он ей не поверит. Филипп промолчал, погладил ее по голове, как маленького ребенка, и крепче прижал к себе. – Я не испугалась, знала, что если испугаюсь, то он сделает со мной все, что захочет. Или если побегу. Он был как дикий зверь, стоит показать страх, и ты в его власти. Наверно, это был не самый лучший способ, но я просто не смогла придумать ничего другого. Ты был с гостями… – Вита замолчала, ей вдруг в голову пришла страшная мысль, а что, если все это было проверкой, какой-то невыносимо мерзкой проверкой: станет ли она трахаться с его водилой или будет сопротивляться, ведь оказался же Филипп так удачно со своими людьми за дверью. От воспоминания о мертвых глазах Малюты ее зазнобило. – Ты моя супергероиня, у тебя суперспособность попадать в неприятности. – Филипп провел по ее волосам. Его сердце билось ровно, успокаивающе. – И выбираться из них самым неожиданным образом. – Ну, зубов в вагине у меня нет, пришлось импровизировать, – неловко пошутила Вита. – Девочка моя, мне нельзя было оставлять тебя одну. Малюта заметил, как Слава на тебя смотрел весь вечер. Заметил Малюта, а должен был я. – Я тоже не заметила. Снова. – Вита почувствовала, как Филипп напрягся, но не перестал успокаивающе поглаживать ее по волосам. – Ты спрашивал, почему я стала заниматься блогом. – Можешь не рассказывать, если не хочешь. – Но я хочу. Это было не желание, а потребность наконец рассказать, выплеснуть свою боль. Разделить ее с любимым человеком. Пусть даже для Филиппа она ничего не значит, но он для нее становился всем миром, воздухом, необходимым, чтобы жить. Она чувствовала, что должна ему довериться. Нет, не так. Впервые за семь лет ей хотелось довериться другому человеку. Открыть ему свое сердце, рану, зашитую вместе с осколками стекла и ржавыми иглами, чтобы выпустить из нее болезненную горечь. Вита решилась: – Меня изнасиловали, когда мне едва исполнилось восемнадцать. Друзья брата. Филипп положил руки ей на плечи и чуть отстранил от себя, пытаясь заглянуть в глаза. Но Вита склонила голову, боясь поднять на него взгляд. Филипп осторожно взял ее за подбородок и приподнял. Его лицо в скупом сером свете казалась выточенным из камня, жесткие складки в уголках губ, глубокая морщина между нахмуренных бровей. Сейчас на Виту смотрел Харон, а не строитель-мечтатель, возводивший «Город Солнца». Ей даже послышался скрип весел и шум реки. Она пожалела о своих словах, но удивительно: страха не было. Внутри царила звенящая пустота, она устала бояться. – Продолжай. Вита зябко пожала плечами. – Отец был в рейсе, он дальнобойщик. Мать в ночную смену ушла в больницу. Мы были дома с Сашей одни. Я в своей спальне готовила курсовую, когда к нему пришли друзья. Он недавно дембельнулся и пил нещадно. Взрослый уже, можно. Когда он отключился пьяный, его друзья ввалились ко мне в комнату. – Вита почувствовала, как по щеке поползла слеза. – У меня были месячные, поэтому… они сделали это… – Вита не могла продолжить, но Филипп крепче прижал ее к себе. – Анально, – выдохнула она разом. – Когда все было кончено, я заперлась в ванной и долго отмывала кровь. Сашка прощения вымаливал, в ногах валялся, до сих пор помню его раскрасневшееся опухшее лицо, перемазанное соплями. Отец одного из них служил в полиции, он пригрозил, что Саша за соучастие пойдет. Родители заставили порвать заявление. Такое пятно всю жизнь отравило бы их сыну. – А дочери? – спросил Филипп. – Мама сказала, что я сама во всем виновата. И что хотела, то и получила. Не надо было перед пьяными парнями задницей крутить. – Вита удивилась горечи в словах, она хотела верить, что все это осталось в прошлом, но произошедшее преследовало ее как маньяк. – Когда родители узнали обо всем, они постарались замять дело. Беспокоились за сына. А я и не крутила, из комнаты своей не выходила, пока они нализывались. – И об этом не знает твой друг полицейский? – В голосе Филипп звенел лед. – Нет, он бы захотел найти их, наказать, но в первую очередь наказать пришлось бы моего родного брата, а это убьет родителей. – И ты столько лет носила все в себе? Пока они безнаказанно разгуливают на свободе. – Я все силы направила на развитие блога, расследования, но все бесполезно. Я не только другим помочь не могу, я себя не смогла спасти, испугалась, что будет как тогда. – Я гадал, почему ты так быстро смирилась в ту ночь, господи, Вита! – Филипп выпустил ее из плена объятий, почти оттолкнул, встал с кушетки, отошел к перилам и отвернулся к парку. Без его тепла стало вдруг так холодно, так одиноко. Вита крепче сжала полы пледа, стараясь укутаться в него, согреться. Произошло именно то, чего она боялась все эти годы. Ей стало стыдно, так стыдно. Снова вернулось чувство вины, которое возникало, стоило надеть юбку покороче или слишком тонкую футболку. Она хотела вернуть слова, но было слишком поздно. Если и была какая-то слабая надежда на то, что Филипп изменит свое к ней отношение, то теперь она сама разбила ее на тысячи осколков. Она чувствовала себя кругом виноватой: и в том, что произошло семь лет назад, и в случившемся на свадьбе Тима. Откровенное платье, возможно, ненароком поданный Славе намек… Дело было в ней, всегда в ней. Не бросаются же мужики насиловать всех подряд. – Прости, я не хотела. – Она не знала, за что просит прощения и чего не хотела, лучше бы ей было довести тогда дело до конца. Один шаг отделял от полной темноты, столько лет она запрещала себе вспоминать о том, как таким же серым туманным утром через неделю после изнасилования стояла на крыше дома и хотела спрыгнуть, но испугалась. В восемнадцать так страшно умирать, а в двадцать пять?..