Глава 52

Филипп вошел в квартиру, как всегда, в безупречном сером костюме и распахнутом черном пальто. За долю секунды на его лице сменились беспокойство, ярость, презрение. Глеб отпустил Виту. Она прижала ладони ко рту. Угроза в воздухе стала физически ощутимой. Но Глеб кивнул в сторону Филиппа и прошипел: – Теперь с ним сама разъебывайся, как хочешь. Если живая останешься, мне больше не звони. – Прошел мимо Филиппа и сбежал вниз по лестнице. – Ты похожа на невыспавшуюся проститутку, потрепал же тебя твой мент, – тихо проговорил Филипп. Последние слова эхом отозвались в мыслях: «твой мент». Несколько минут назад она уже слышала похожее, только про «ее бандита». Вместо того чтобы забиться в темный угол и пытаться что-то объяснить, Вита начала смеяться. И никак не могла остановиться, даже когда Филипп, оттолкнув ее, прошел в спальню. Смех перешел в хохот, так что ей стало нечем дышать, на глазах выступили слезы, а живот заныл от спазмов. Филипп снял пальто и кинул его на спинку кресла, как и той ночью, когда она застала его с братками у себя в квартире. Он расстегнул пиджак и сказал: – Подойди. Впереди ждала расплата за то, что она виделась с Глебом, за ее смех, за ребенка. Смех как отрезало, только слезы все еще щипали щеки. Она стала вдруг серьезной. – Что? Заставишь сосать, а потом поимеешь? – Игры закончились, вся их история подходила к концу, а ведь еще несколько дней назад она думала, что любит его, и даже в каком-то порыве безумия призналась в этом. Не зря пословица гласит: проигрывает тот, кто признается первым. Она проиграла, и за этот проигрыш придется расплачиваться ее ребенку. Дура, какая же она была дура, думая, что несколько добрых поступков делают из монстра человека. У Филиппа не было клыков и когтей, но он был монстром и не скрывал этого. В темноте глаза Виты горели, как два яростных огонька. В них не было страха, только вызов, безумный, дикий вызов женщины, чью гордость растоптали, а верность предали, и она решила предать в ответ. Нет, Вита не спала с ментом. Но она ему все рассказала. Звуки приглушала закрытая дверь, но тот урод так орал, что Филипп услышал его еще у лифта. Я для тебя недостаточно хорош, а как подстилкой бандитской стать, так это ты с радостью?! Филипп едва сдержался, чтобы не отмудохать его прямо на лестничной площадке за эту «бандитскую подстилку». Остановили глаза Виты. Филипп уже видел такие глаза на лице женщины, которую любил до умопомрачения, до боли в костях. Так горели глаза Инги. Глупая девчонка. Вот уж кто тебе не поможет, так это твой мент, девочка. Вита приблизилась к нему, влажные волосы растрепаны, из одежды только растянутый объемный свитер крупной вязки, открывавший стройные ноги. Ворот слишком большой, свитер сползал, оголяя плечо, и Вита поправляла его, не замечая того. Она подошла вплотную, положила ладонь Филиппу на грудь, провела ногтями по рубашке, едва касаясь, но от ее прикосновения по телу прошла волна жара. Филиппу хотелось впиться губами в ее припухший от слез рот, терзать нежные влажные губы, осторожно самым кончиком языка пройтись по тонкому шраму. Стереть поцелуями слезы со щек. В штанах стало тесно. Вита уже познала его член ртом и лоном, но было кое-что запретное, черта, которую Филипп поклялся никогда не переходить в постели с ней. Но от одной мысли о том, что Вита доверилась мудаку, который ее во все это дерьмо и втянул, внутри разгоралось пламя. Это почему-то жгло сильнее, чем если бы она с ним трахалась. Филипп хотел причинить ей такую же боль. В последние месяцы он слишком много думал о Вите, слишком глубоко пустил ее в свою жизнь и сердце, она стала ему так же дорога, как Инга, как Даша. Даже сейчас, понимая, что девчонка дважды предала его. Он жадно смотрел на залитое слезами прекрасное лицо. Представлял, как пальцы зарываются в шелковистые волосы, которые он заставил ее перекрасить. Ему надо избавиться от этого наваждения. Было одно средство стереть ее в порошок, опустить снова до уровня шлюх, которых он имел, не считаясь с их чувствами и желаниями. – Думаю, нам пора разнообразить наши отношения, раздевайся. Вита сняла свитер и бросила на пол, ведь именно так поступают любовники в романах, горя страстью. Стянула трусы и тоже отбросила прочь в темноту. Выпрямилась, позволив желтоватому свету уличного фонаря, проникавшему через неплотно закрытые шторы, осветить ее грудь. Она чуть повела бедрами, чтобы игра света и тени создала чарующий эффект. И, не стесняясь своей наготы, с вызовом наблюдала, как Филипп снимает одежду. Какое-то время они стояли друг напротив друга, как гладиаторы перед смертельным поединком, обнаженные и вооруженные любовью, перекованной в ненависть. Вита сделала шаг назад, откинула волосы с шеи, чуть склонила голову, приглашая Филиппа впиться в шею укусом или поцелуем. Он подошел, подхватил ее на руки, кинул на кровать. В ласках не было места любви или страсти, это была борьба, битва на уничтожение. Жесткие кусающие поцелуи. Жадные, голодные прикосновения. Не стоны, а рычание двух разгоряченных зверей. Когда Вита, лежа на спине, широко раздвинула ноги, готовясь принять Филиппа в себя, она почувствовала, как его член, скользнув по лону, уперся в анус. Она не сразу поняла, что он хочет сделать, но едва понимание озарило сознание ядерной вспышкой, как Вита закричала и попыталась вырваться из рук Филиппа, в которые отдалась сама. – Не дергайся! – зло прошипел он ей. – И смотри на меня! На меня, я сказал! Но Вита уже ничего слышала, она брыкалась и кусалась, пыталась позвать на помощь сквозь жесткие пальцы, закрывшие ей рот. Ей снова было восемнадцать, ее снова распинали на девичьей кровати, разрывали ее плоть, унижали и пили страх, как абсент, смешанный с опиумом. Она не контролировала себя, паника затопила разум, рыдания и вопли перешли в истерику, когда сил сопротивляться не осталось, а от криков охрипло горло, она начала умолять, чтобы Филипп перестал. Кричала, что она сделает все, что он захочет, будет лизать ему ноги, не было такого унижения, на которое бы она не согласилась пойти, лишь бы он остановился сейчас. Воспользовавшись ее слабостью, Филипп перевернул ее на живот и навалился сверху. Вита забилась из последних сил, охрипшее горло уже не позволяло кричать или говорить, но она не оставляла попыток вырваться, хотя сопротивление и таяло с каждой секундой. Но, вместо того чтобы, наконец, овладеть ей, Филипп отстранился, возбуждение схлынуло вместе с яростью. Он отпустил ее руки, отодвинулся на край кровати, потрясенный тем, что готов был сделать. Филипп не питал иллюзий насчет собственной доброты. А Фемида зарыдала бы кровавыми слезами, стоило ему дотронуться до одного из ее изваяний. И все же какого черта он сейчас делает?! Тяжело дыша, Филипп смотрел на девушку рядом, трясущуюся от рыданий, и его сердце разрывалось от боли. От боли, которую он заставил ее испытать. Вита, почувствовав, что ее никто не держит, перевернулась на спину и отползла к изголовью, прижавшись к нему, крепко свела колени и прижала к груди, ладонями закрыла лицо, хриплые рыдания продолжали сотрясать все ее тело. – Вита. – Филипп осторожно дотронулся до ее колена, но она лишь крепче прижала руки к лицу, будто это могло хоть как-то защитить. – Вита, я тебя не трону, успокойся, просто успокойся. – Уходи! – выкрикнула она как-то по-детски, словно одно слово могло заставить отступить боль и страх. – Ухо… – голос прервали рыдания, она начала задыхаться. Филипп встал с кровати и, как был голым, пошел на кухню, налил воды из кувшина с фильтром, вернулся в спальню. Вита больше не рыдала, тихие слезы ползли по опухшим щекам, поблескивая в скупом свете, она так и сидела, втиснувшись между подушками, вжавшись спиной в изголовье, словно старалась спрятаться, плечи подрагивали от плача. Влажные волосы падали на лицо. На какой-то чудовищный, невозможный миг она стала точной копией Даши. Да кого он обманывал? Именно поэтому он ее и полюбил, она была такой же чистой, нежной, светлой, как Даша. И, как и Дашу, он ее губил. – Выпей. – Филипп не узнал своего голоса, вместо привычных властных ноток в нем прозвучало сожаление. От удивления Вита даже перестала плакать. Филипп присел на край кровати и протянул стакан, но она его не заметила, огромными бездонными глазами смотря на Филиппа. Он придвинулся ближе, Вита напряглась, как зверек, обессиленный схваткой со змеей, но до последнего цепляющийся за жизнь. Филипп осторожно поднес стакан прямо к ее приоткрытым губам, белевший на коже шрам полоснул его по сердцу. – Я тебя не трону. Вита приоткрыла губы и отпила, зубы отбили по стеклу частую дробь, но она сделала еще глоток. – Почему? – спросила она, когда Филипп убрал стакан от ее губ. – Я тоже люблю тебя… – ответил Филипп, поставил стакан на прикроватную тумбу, встал, быстро оделся, стараясь не смотреть на Виту. Слова повисли в воздухе между ними, но, как и ее признание, не объединили, а разорвали все хрупкие нити, что их связывали. Прежде чем выйти из спальни, Филипп бросил последний взгляд на Виту. Она не шевелилась, так и сидела в позе зародыша, уставившись в темноту, не поднимая на него взгляда. Филипп боялся ее оставлять в таком состоянии, но сильнее был страх, что сделает еще хуже, если останется. Он зашел в ванную, включил свет, открыл холодную воду и умылся. Ледяная вода остудила горячечный лоб. Он уже хотел выйти, когда внимание привлек белый продолговатый предмет, лежавший среди бутылочек с шампунем и средств для чистки. Положительный тест на беременность. Ночь остудила пот на лице. – Поехали, – бросил он Толику. – Домой? – Просто поехали. Проезжая по Саввинской набережной, Филипп приказал остановить машину и вышел из салона, перебежал дорогу и остановился у парапета, вцепившись в гранит руками. Столица горела сотнями огней, город не спал, все бежал куда-то. Ледяной ветер растрепал волосы, выхолодил кожу под полами пальто. Надо было вернуться, убедиться, что с Витой все в порядке, что она не наделает глупостей, как Инга. До боли в побелевших пальцах Филипп сжал парапет. Что же с ним сделала эта девчонка с глазами серыми, как плачущее небо, чем так приворожила, зачаровала? Беременна! Только не снова! Только не она! Глупая, глупая девчонка! В глазах потемнело от одной мысли о том, что Вита носит его ребенка. Заметил ведь, как она за живот хваталась. Конечно, жест казался знакомым, так Инга прикрывала их малыша. Раньше бы мозаику сложил, если бы не был так занят мыслями о том, как избавиться от Вишневского. Нет, девочка, о настоящих монстрах ты ничего не знаешь. Глупая, маленькая девочка, решившая, что может потрогать чудовище крошечным пальчиком, а оно ее не сожрет. Сожрет, еще как сожрет. И сладкую кровь потом с морды слижет, довольно заурчав. Филиппа передернуло от осознания, что Вишневскому надоело ждать, когда он разберется со своей шлюхой, и Дьявол сам решил уладить дело. …хочешь, в кислоте утопи… – Малюта. – Голос дрожал, и Филипп глубоко вдохнул, стараясь успокоиться, крепче сжал мобильник, в этот раз некогда думать и готовиться, бить придется резко и наверняка. Второго шанса не будет. – С Виталины глаз не спускать, если попытается сбежать, в особняк везите. Уведомь всех, чтобы были готовы, даже те, кто сейчас на отдыхе, на попойке, на бабе. Мне нужны все. Мента захватить и в «курятник». С ним сам разберусь.