Глава 13

— Ма-а-ам, тебе самой не надоело? — в окошке скайпа лицо Артёма выражало крайнюю степень возмущения. — И что за причина на этот раз?

— Милый, ты же знаешь, я не могу сорваться с места, бросить всё как попало. Магазины, квартира… их хотя бы продать нужно, — разглядывая недовольную моську сына, я всё равно не могла не улыбаться.

Уже не Тёма. Артём. Симпатичный молодой мужчина. Так похожий на отца, пропавшего без вести. Что и было записано в официальных документах.

Это же, по молчаливой договорённости, мы с сыном отвечали всем заинтересованным судьбой Истомина Алексея Сергеевича, исчезнувшего в ходе продолжительной заграничной командировки.

— Мамуль, ну это уже даже не смешно. Да гори оно всё огнём, бизнес твой и квартира! Я тебя полностью обеспечу! Переезжай, а? — сын состроил «просящие глазки» и умильную мордаху.

Я расхохоталась. В детстве это работало безотказно, но сейчас появился веский повод настаивать на своём. Он, этот самый повод, а, вернее, она «вплыла» внушительно округлившимся животом под объектив веб-камеры.

— Переезжай, Леночке с внуком поможешь, — Артём нежно чмокнул в щечку жену, ласково огладил её беременный живот, усадив молодую супругу себе на колени. — Нам совсем немного осталось. Верно?

— Примерно три с половиной недели, — мурлыкнула Леночка, по-кошачьи потеревшись о мужское плечо. — Добрый день, Софья Андреевна, — сухо поздоровалась она, поджав губы.

Умница, притворяться так и не научилась. Уважаю.

— Здравствуй, дорогая! Как себя чувствуешь? — я постаралась искренне улыбнуться хорошенькой зеленоглазой рыжульке.

Мы с ней не ладили, чего греха таить. Живя вместе, бывало, ссорились. Хорошая, в общем-то, девочка, неглупая, не безрукая, из приличной семьи. Вместе с Артёмом с первого курса универа. Оставила собственную карьеру, отправившись следом за Тёмой в захолустную тьмутаракань, когда ему предложили престижную должность на одном из экспериментальных заводов отечественного ВПК.

И кто знает, что мешало нам не цепляться друг к другу из-за банальных бытовых мелочей? Может, пресловутая женская ревность…

Каюсь, трудно отпустить от себя единственного, болезненно-любимого ребёнка, доставшегося слишком дорогой ценой.

Артём же, взрослея, взрастил какое-то нездоровое чувство долга, которое мешало оставить одинокую мать жить с самой собой. И по-мужски наивно полагал, что две хозяйки на кухне всё равно когда-нибудь уживутся.

Умом-то я понимала, что сын давно имеет право на собственную жизнь. Понимала и принимала. А вот сердцем…

Поэтому и вцепилась мёртвой хваткой в «процветающий», откровенно говоря, давно никому не нужный бизнес, в не проданную квартиру. И как парадный транспарант упрямо волокла перед собой давнюю привычку — не оставлять за спиной незаконченных дел, успешно маскируя за ней нежелание переезжать.

Пусть ребята живут отдельно, самостоятельно совершают ошибки, строят свою семью. Я собственную сохранить не сумела, так что нечего лезть в чужую, молодую, имеющую все шансы стать крепкой. Я прекрасно видела, с какой нежностью и заботой относится сын к жене. А за то, с каким обожанием Леночка глядит на Артёма, готова была простить ей абсолютно всё.

Пообещав в очередной раз поторопиться с продажей недвижимости, я выключила ноут и устало откинулась на спинку кресла.

Сегодня с самого утра чувствовала сильную слабость, немного кружилась голова.

Может давление? М-да, ведь давно уже не девочка, пора бы всерьёз заняться здоровьем. Скоро бабушкой стану. Как хорошо, что ребята не стали тянуть с ребёнком!

А может, и вправду, продать всё к чертям собачьим, да переехать поближе к сыну? Куплю маленькую квартирку, буду нянчить внуков. Что меня здесь держит, кроме воспоминаний?

Взгляд невольно остановился на злополучном зеркале-монстре, надёжно завешенном плотной тканью.

Мы не единожды пытались избавиться от него, после того, как в голубой дымке портала растворилась наша общая с сыном потеря. Пробовали разбить, но вандалов из нас не вышло — на клятом стекле не появлялось ни одного скола или трещины.

Хотели отдать или просто выкинуть, но зеркало не то, что поднять, сдвинуть с места оказалось невозможно. Чёртова махина будто вросла в пол и стены.

Съехать с этой квартиры, почему-то, даже мыслей не возникало. Продали ту, что находилась в центре.

Деньги оказались не лишними. Артём, как и обещал, не взял из отцовских сбережений ни рубля.

Мой мальчик рано научился зарабатывать сам, увлёкшись IT. Вынужденная неподвижность заставила его освоить и полюбить компьютер. А потом увлечение переросло в востребованную и хорошо оплачиваемую профессию.

С правого верхнего угла стеклянного чудовища чуть заметно сползла ткань, и мне вдруг вспомнилось, как я прятала в этом месте прощальный подарок дроу.

Я долго не решалась дать Тёме содержимое невзрачной склянки. Шарахалась от неё, как от ядовитой змеи. А выбросить рука не поднималась.

Но когда услышала от врачей, что улучшений больше нет и не будет, тайком, от отчаяния потеряв разумную осторожность, добавила лекарство сыну в чай.

Медленное, но верное выздоровление сбитые с толку эскулапы приписали своим новейшим сверхпродуктивным методикам реабилитации безнадёжных больных.

Я никого ни в чём разубеждать не стала. А Тёма просто радовался тому, что снова может ходить, быстро навёрстывая физическую форму.

Возненавидеть собственного мужа у меня не получилось. Может, слишком сильно любила и не смогла забыть счастливо прожитые двадцать лет.

Поначалу была безумная ревность, обида, горькое разочарование, но ненависти так и не случилось.

Нужно уметь отпускать, даже когда смертельно больно. Имею ли право, потакая своим эгоистичным чувствам, насильно удерживать того, кто больше не хочет быть рядом? Того, кто решил желать большего, чем прозябание в ставшей постылой семье.

Я не буду пытаться понять, что сдвинулось в его голове. Что всемогущество в нём сломало.

Не хочу.

И не прощу.

Даже если он по-своему прав.

Ведь, что такое подрезанные крылья, я знаю лучше, чем кто-либо.

Роскошный мемориал несбывшихся надежд теперь каждый вечер поёт и плачет под моими дубоватыми пальцами, меланхолично вздыхая нижним регистром.

И плевать, что безбожно лажаю аппликатуру[21]!

Было сложно… А затем саднящие раны потихоньку припорошило насущными заботами: ежедневная суета способна свести на нет любые переживания.

Лишь иногда, натыкаясь на какую-нибудь памятную безделушку, перебаливала всё заново и невольно задавалась вопросами: «Как он там, по ту сторону зеркала? Счастлив ли?»

И тут же отважно гнала мысли о нём, ведь ничего кроме ноющей боли в груди они не приносили.

Вот и сейчас скрутило так сильно, что не продохнуть. Сердце будто стальными тисками сжало.

Я встала, чувствуя, как смыкаются стены.

Потемнело в глазах, на висках выступил ледяной пот. Как душно!..

Рванула и без того свободную горловину домашнего платья. Вцепившись скрюченными пальцами в спинку кресла, попыталась сделать пару шагов на ватных ногах, не понимая, куда иду. Пол так и норовил поменяться местами с потолком.

Что со мной?

Дикий, безотчётный ужас сгустил кровь до состояния твердеющей смолы.

Сердце судорожно трепыхнулось, не справляясь с вязкой субстанцией, заполнившей вдруг мои вены.

На миг утихло адское жжение в груди и издевательски ясно в сознании всплыли знакомые строчки: «…человек смертен, но это было бы ещё полбеды. Плохо то, что он иногда внезапно смертен…»[22].

Тёма расстроится…

Чудилось, пока я медленно оседала на пол, что меня подхватывают сильные руки, крепко прижимают к чему-то твёрдому и прохладному, и в знакомом голосе отчётливо слышно тревогу:

— Ты хочешь жить?

— Да, — тщетно пытаюсь я протолкнуть слова сквозь онемевшие губы.

Да! Я очень хочу жить! Ещё хоть раз увидеть сына, понянчить внуков. Хочу помириться с Леночкой, зарыв топор мелочной женской войны. Я столько ещё не успела!

А голос всё не замолкает, звучит неровно, волнуется, превращая слова в монотонный гул.

Я различаю лишь:

— …согласна? И будешь жить!

— Согласна… жить… — шелестит с последним выдохом.

И моё затухающее сознание растворяется в слепящем синем свете…