Глава 16

Как много может выдержать человеческое сердце, когда в несколько кратких мгновений ты вынужден ощутить все радости и горе, любовь, надежды, разочарования, что выпадают за целую жизнь? Когда срываешься в омут чужой памяти как в бездонный колодец, легко сметая попытки закрыться. Не наблюдаешь за чьей-то жизнью скучающим зрителем, а испытываешь сам чужие счастье и боль как свои собственные. А потом твоё забытое прошлое мощно лупит под дых, и воскресшая память сочится солёной водой из-под закрытых век.

Оно сильное, наше сердце. Разбитое и заново склеенное, дырявое, в уродливых шрамах продолжает упрямо отстукивать ритм, заставляет открыть глаза и жить дальше.

— Лёшка… — рука сама потянулась к родному лицу. — Поседел… — и тут же безвольно упала, когда в груди запекло и заныло со страшной силой. Зря я думала, что всё перегорело.

— Ты вспомнила… меня? Узнала? Вспомнила! — в счастливых серых глазах застыли слёзы. Мой бывший, когда-то отчаянно любимый муж широко и радостно улыбался, нежно стирал с моих щёк влагу, что-то сбивчиво говорил, подхватив на руки, бережно устраивал на своих коленях.

Я жадно разглядывала его лицо. Знакомое до последней чёрточки и совершенно чужое. Дошхор его изменил. Разумеется, не только внешне. Я тоже здесь стала другой. Совсем другой, до отчётливого понимания, что не желаю быть рядом с этим человеком. Никогда больше. Ничего от него не хочу. Ни тепла, ни понимания, ни заботы — всего, что он сейчас взахлёб мне обещал. Мне не нужно его любви, потому что сама не испытываю к нему ничего кроме разочарования и горечи от предательства. Того самого, которое пережила сейчас заново. Прочувствовала с обеих сторон.

Он, действительно, не знал, что достал сыну вместо необходимого лекарства яд. Понадеялся на изворотливую белобрысую мымру, что у портального перехода обещала уничтожить все «якоря», держащие потенциального мага на Земле. Принял мнимое спасение для своего единственного ребёнка из рук той, кому не доверял и не верит до сих пор. От женщины, с которой изменил и продолжает спать по сей день, выжимая из близости максимально возможную выгоду. Принял потому, что слишком был занят собой, ошалел от новых возможностей и перспектив. Решил, что новый мир и новая жизнь непременно будут ярче, полнее, щедрее. Он сам давно себя за всё оправдал и искренне надеялся, что тех же аргументов хватит и мне.

Думала, гаже быть уже не может.

— Отпусти, — я повела плечами, выпутываясь из объятий бывшего мужа, — со мной всё в порядке.

Он осёкся на полуслове и замолчал. Опешив от моего ледяного тона, разжал руки.

— Надо же, совсем не изменилась, — опустил голову и невесело усмехнулся, — и не простила…

Я молча отвернулась, чувствуя пустоту и страшную усталость. Наверное, так и должно быть после сильнейшего эмоционального потрясения. Позже я обязательно постараюсь разобраться с тем знанием, что на меня свалилось. Как-то уложу в своей голове, смирюсь, притушу, постараюсь забыть. Иначе можно свихнуться.

Сейчас хотелось просто остаться одной в тишине и темноте, с пустой головой и закрытыми глазами. Подошла к своим брошенным вещам, наклонилась за плащом и с досадой заметила, как свесилась до земли растрёпанная коса с расплетённым концом. Заколка потерялась.

Заставляя себя не ёжиться от пристального взгляда, пошарила в походном мешке в поисках чего-нибудь подходящего. Наткнулась на свёрток, что всучила мне Эста, и, недолго думая собрала и подколола волосы длинной шпилькой с сардисом, совершенно не думая о красоте или удобстве.

— Уходишь? — раздалось совсем рядом. Сильные руки развернули за плечи и крепко сжали. Серые глаза впились в лицо с мольбой и надеждой. — Почему? Я так долго ждал. Искал. Я так тосковал по тебе, Сонь. Почему? Неужели всё, что между нами было — в топку?

— А что было, Лёш? — стало опять невыносимо больно. — Ты сам от всего отказался. Ушёл. Я тебя не гнала.

— Но и не удержала!

— А ты бы остался?

Он опустил глаза, поиграл желваками:

— Я не буду ни в чём оправдываться. Сделанного не исправить. Но мы можем начать сначала! Просто поверь и идём со мной! Как прежде: всё для тебя. Я горы готов свернуть! Я люблю тебя, Сонь. По-прежнему люблю.

— Знаешь, кто-то из великих сказал, что можно соблазнить мужчину, у которого есть жена, но нельзя соблазнить того, у кого есть любимая женщина. Я тебе больше не верю.

— Даже так… — протянул Алексей и зло ухмыльнулся. — Привыкла строить из себя святую недотрогу, — дёрнул на себя мою левую кисть, перевернул тыльной стороной вверх, поглаживая большим пальцем метку. — Ноамат Правящего Дома. Думаешь, мне не известны пикантные особенности отмеченных? Как вас обучают идти по мужским головам. Что? Пришлись по нраву гаремные мальчики? Молчаливые, послушные. Скольких за раз ты берёшь в постель? Двоих, троих или всех, что предлагают?

Звук звонкой пощёчины отразился от каменных стен.

— Не нравится? — зарычал экс-супруг по-звериному, облизал лопнувшую от удара губу, грубо схватил меня, притиснул к стене и придавил всем весом к стене. — Я хотел по-хорошему, кот. Но ты вынуждаешь, — яростно раздул ноздри и впился злым поцелуем в губы.

Пока я крутила головой и безуспешно пыталась вывернуться из-под навалившейся на меня туши, у шеи раздался непонятный щелчок.

— Вот так, — оскалился он, прекратив терзать мой рот. — Рашара нельзя приручить, но можно посадить на цепь. Побудешь в этом, пока не одумаешься.

С тихим звуком неуязвимый доспех деактивировался, превратившись в бесполезный менакиновый обруч.

— Нет… — я с неверием схватилась за толстое кольцо, плотно обхватившее шею поверх кай’ола. — Зачем? Зачем ты так со мной?! — выкрикнула в самодовольное лицо. Он никогда не был настолько жестоким.

— Чтобы вспомнила: ты моя. И навсегда ей останешься. Я не отпущу, — выдохнуло это чудовище удовлетворённо и, спокойно развернувшись спиной, принялось собирать мои разбросанные вещи.

Вряд ли я что-то соображала от затопившего меня бешенства, когда выудила из ножен на голени кинжал, который обещала себе никогда больше не использовать, и отчаянно кинулась на превосходящего в несколько раз по силе противника.

Казалось, мой бывший только этого и ждал, чтобы ещё раз продемонстрировать: теперь я полностью в его власти. Он выбил клинок, скрутил меня и перевернул в своих огромных ладонях как игрушку. Швырнул животом на крупный низкий камень, сжал пятернёй запястья за спиной и навалился, шумно сопя в затылок:

— Дикая стала, злая… — придавил сильнее, чтобы не трепыхалась. — Испортили тебя черномазые сучки! Ничего, я напомню, кто твой хозяин, — жалобно затрещала рвущаяся под его руками походная одежда. — Такой ты мне нравишься ещё больше.

Совсем не было страшно: настолько абсурдным казалось всё происходящее. Я не могла быть в его руках жертвой. А он не стал бы тем, кто насильно хочет присвоить женщину. Унизить, грубо трахнуть бьющееся под ним тело со скрученными руками и прижатой к камню головой. Это неправда! Человек, с которым я прожила столько лет, не может так сразу стать грязным скотом!

Желудок скрутило спазмом, внутри заледенело, когда мой бывший, когда-то нежный и любящий муж содрал с меня последние лоскуты тонко выделанной кожи и жадно вцепился пальцами в ягодицу.

— Остановись, — прохрипела я помертвевшим голосом. — Я тебя за это возненавижу.

— Мне всё равно, — обжигая тяжёлым дыханием, прикусил зубами между лопаток, как мне когда-то нравилось. — Ты привыкнешь и научишься за всё меня прощать.

В этот момент внутри что-то сломалось. Я замерла и застыла, не чувствуя больше грубых прикосновений. Моя прошлая счастливая земная жизнь разбилась вдребезги как стеклянный фиал с поддельным спасением от неизлечимой болезни, брошенный детской рукой в спину предавшему отцу.