Глава 15

Я сижу опустошенная, мысли бродят в голове спутанные.

Мама надо мной гудит злым ульем пчелиным:

– Зачем приехала на эту свадьбу? Отослала тебя учится от греха подальше. Мало тебе было разговоров? Его мать мало нам крови выпила? Хочешь, чтобы разговоры пошли? Думаешь остановятся? Пока не сгубят тебя не успокоятся!

Глухой болью в груди слова мамы отзываются. Не нужна я никому, зачем она переживает? Говорить не хочу, смотреть на мир этот тоже. Коленки к себе на стул подтягиваю и руками обхватываю. Так сидеть хочу, закуклиться и забыть весь кошмар этого дня.

Глаза прикрываю, маму слушая.

– Первым же рейсом отсюда уедешь! Ближайший найду хоть через Махачкалу, хоть через Сочи уедешь! И не смей возвращаться больше! Слышишь меня? Не возвращайся! Я для тебя же стараюсь, для благополучия твоего. Ноги твоей в селе, чтобы не было, не дай бог что, дядя тебе не поможет, он о благополучии своей дочери думать будет.

Прямо не говорит она, что ненужными мы для семьи Ахметовых стали, нас и при жизни отца едва терпели, мы с мамой всегда были теми о ком нельзя распространяться, отростком семьи которым не хвастаются.

После смерти отца вовсе о нас забыли, братишка единственный кого жалуют, если б не мать давно к себе забрали его, а нас так и оставили "позором" семьи, о котором забыть стараются. Мадинка единственная со мной дружбу поддерживала и ее развела судьба нас по разным дорогам.

Так горько на душе становится, так тяжело, вздох сделать с трудом получается, тугой комок в горле засел и дышать в полную грудь мешает.

Мама кружит по кухне, могу понять, неспокойно ей. Всю жизнь за наше благополучие с братом печется. Но не могу принять слова ее. Как же хочется упасть в забвение, но голова болит от слез выплаканных. Лишь домой добежав, отпустила свою боль, все слезы разом из меня выплеснулись. Мама испугалась страшно за меня, думала надругался кто, все выспрашивала, кто обидел меня? А узнав, что на свадьбе была, начала ругать на чем свет стоит.

Но ни завтра, ни послезавтра билетов на поезд не находится. Я в своем доме снова, как пленница. Мама меня не выпускает. По селу свадьба играет, а мне на улицу дорога заказана.

На третий день получаю смс от Мадинки: "прости".

Одно слово простое, а как режет оно своим смыслом. Я проснулась только, с кровати еще не встала, меня к постели прибивает, словно силы все из меня выкачали. Лежу и слезы сами собой катятся, на подушку, в мягкую ткань впитываются.

Я знаю, что это значит – у них все было.

Помоги, Всевышний, мне и сестренке, дай силы это пережить, а лучше забвение, не знать бы мне вовсе ни Ахметовых, ни Вахабовых. Жить дальше в городе, вдали от родственников.

Сколько времени проходит, не знаю. Силы нахожу только, чтобы в кровати сесть. Так и сижу с телефоном в руках уставившись в пространство невидящим взором.

Посреди груди режущей болью отдается, вздохнуть бы, да и это тяжело сделать.

Дышу ли вообще не понимаю.

В себя прихожу от хлопка дверью громкого. От испуга телефон из рук выскакивает и по полу прокатывается. Мама зовет. Ленка! Дома ты?

Спустя минуту в комнату заходит и состояние мое замечает. На телефон смотрит на полу валяющийся.

Подбирает его и меня начинает отчитывать.

– Ты из-за него слезы пускаешь? Вытри немедленно!

Слушаюсь, быстро соленую влагу смахиваю. Мама как никогда строга и опять сердится.

– Снова ревешь? Ты мне брось из-за пацана сопли распускать!

От этих слов боль в груди новым цветом распускается. Слезы сдержать уже не могу, они новую силу словно получают, моей болью питаются. В ладонях лицо прячу, перед матерью стыдно, но ничего поделать не могу с собой.

Мамины объятия теплые чувствую. Голос ее над головой раздается:

– Ты его любишь?

На маму свой взор устремляю, ответа моего ждет, ни осуждения ни предубеждения в ее глазах не вижу я, лишь настороженность.

Тихонько киваю.

Губы ее поджимаются в сухом недовольстве.

– Ну дурында же ты у меня. Нашла в кого влюбиться!

Ее ругань по сердцу рваной болью полощет, так невыносимо, что согнуться хочется, спрятать сердце свое больное, кровоточащее. Слезы сами из глаз вытекают, честное слово, я им не приказываю, удержать их нет сил. Тихо реву, своей болью захлебываясь, губы покусываю.

Мама крепче к своей груди притягивает, так сильно, что в шею ей утыкаюсь, маминым теплом, едва уловимым запахом молока навевает, притихаю. В ответ ее обнимаю. И боль моя ненадолго прячется, в заботе, в отзывчивости человеческой.

– Да что ж ты, кулема, нашла из-за кого плакать? Будут в твоей жизни еще много поклонников, парни толпой за тобой будут ухлестывать, пожелаешь и штабелями начнут сами складываться.

Мама нашептывает мне, а от слов ее, и плакать сильнее хочется и смеяться. Не будет в моей жизни любви такой больше, не будет. Это я твердо понимаю. Сколько бы ни было парней штабелями укладывающихся, стороной пройду, не любо мне, не интересно.

Мамины руки утешают, в уюте ее успокаивает. Может и пройдет все когда нибудь, да дожить бы до этого.

– Так значит, первым же рейсом отправляешься, билеты на самолет найду, чего бы мне не стоило.