Глава 43

С Ясминкой долго на пороге обнимаемся. Не хочет меня отпускать, висит на шее, обняв ручками. Скучала по мне – невыносимо трепетно слышать из детских уст. Целую маленькие щечки-сердечки, обещаю еще заглянуть к ним, после этого отпускает. Убегаю не оборачиваясь, потому что невозможно уйти от этих прекрасных, грустных глазок, с трудом отпустивших меня. Наверно девочке просто не хватает материнского, заботливого тепла.

Папа на работе остался – часть правды, которую я могу им сообщить без травмирования детской психики и немедленного доклада Мадине, у которой на днях подходит срок. Не хочу заставлять нервничать ее, на последних неделе это тем более опасно.

Всю ночь проворочалась как на иголках, пусть я не йог, но ментально меня подбрасывало до рассвета куда-то бежать и звонить. Михалыч в полуночи отчитался: наложили гипс на ногу, надели корсет, всего лишь трещина в ребре, но дискомфорт доставляет ощутимый при дыхании.

До начала рабочего дня я уже в больнице, спешу в травму, где знаю сегодня поступил новый пациент. В списка его нет, спрашиваю у медсестер палату. Ночное происшествие и нападение на врача уже у всех на устах.

В палате еще двое мужчин. Захожу, замечая сразу Алана. Он бледен, лежит с закрытыми глазами, безмятежен, точь покойник. До одури пугаюсь этой мысли. С бешено колотящимся сердцем тихонечко подхожу, успокаиваю себя. Михалыч сказал: все в порядке.

То ли свет из окна загораживаю, он распахивает глаза.

– Лена, ты плачешь?

– Я? Нет, это… – бли-ин про соринку в глазу банальная отмазка будет да? Смахиваю набежавшую воду. – Я просто переживаю.

– Я живой же, не нужно меня оплакивать.

Улыбаюсь через силу, сквозь слезы. Шутить еще может – точно живой. Но сердце все равно болит, как взгляну на него всего перемотанного.

– Весь в бинтах…

Дотронуться хочется, но вместо этого стул придвигаю к постели и присаживаюсь рядом.

– Всего лишь корсет и гипс. Я даже ходить могу.

– На сломанную ногу нельзя же, ты что!

– Скакать на одной ноге можно и даже танцевать.

– С костылем в обнимку? – качаю головой, дурной совсем, затылком хорошо вчера приложился.

На его устах появляется сдержанная улыбка. Она ярче солнца для меня этим хмурым утром. Знать, что живой, кажется этого достаточно, чтобы быть счастливой и сердце пело серенады, неровно отбивая ритм.

Мы замолкаем в неловкости. Многое сказать хочется. Соседи по палате на нас посматривают, в их присутствии неудобно о личном.

– Санек, пошли покурим, – встает тот, что постарше.

– Я же говорил, что не курю, – бурчит парень.

– Пошли кофе попьем.

– Мне кофе нельзя.

– Пошли, пошли, угощаю, на халяву даже язвенникам и трезвенникам можно, – выталкивает его. – Что ж ты такой тугоумный, – грубый голос за дверью.

– Ты детям сказала, что случилось?

– Нет, извини, не представляю как им сказать.

– Не извиняйся, я сам им скажу. Моя вина, нужно было еще в первый раз заявление в полицию накатать за нападение на тебя. Но на тормоза спустил, завертелся с этой работой.

– Не вини себя, – хриплю сглатывая ком.

Его рука сдвигается, слежу как обхватывает мои пальцы, сжимает в ладони. Рука у него горячая и словно не пальцы, а щеки мои обжигает. Поднимаю на него взгляд.

– Я должен был, но не сделал. Обязан был защитить тебя от последствий, от всего защитить. От этой шпаны и несправедливости.

– Ты не всесилен, Алан. Все предугадать невозможно.

– Многое предугадать можно, Лен, если открыть глаза и уши.

Почему мне кажется, что он говорит совсем о другой ситуации?

– И дети… Они сами могут справится на ночь, Ясин уже взрослый пацан, но мне спокойнее будет, если ты присмотришь.

– Хорошо, Алан. Мне не в тягость. Я с удовольствием, они такие замечательные у тебя.

Ловлю его странный, наполненный мукой взгляд. Пальцы на моей руке сжимаются на мгновение сильнее.

– Мадины, – сглатывает он, как будто ему трудно продолжить.

– А? – непонимающе смотрю на него. Его горячая рука немного выбивает меня из колеи и заставляет терять суть разговора.

– Мадине нельзя говорить, она очень чувствительная и переживать будет сильно, а ей вредно сейчас.

– А, да, конечно, я понимаю все.

Пальцы из его захвата так и не решаюсь вытащить, греюсь его теплом. Так хорошо.

– Почему родным не сообщаете? Наверняка нашлись бы кого вам в помощь прислать, – этим вопросом сама себя закапываю. Ни кому бы не отдала эту милую сердцу обязанность, но любопытство сильнее.

– Там сложно все. – он шумно вздыхает, болезненно глаза прикрывая. Мне не показывает, но глубокие вздохи ему тяжело даются, ребро треснутое тянет.

Внимательно слушаю, ловя каждое слово. Любопытство снедает, что у них там произошло, что раскадровка другая теперь.

– Мадина не хочет к своим родным обращаться. Попросила меня присмотреть, пока она не вернется.

– Вы в ссоре с ними?

– Они развод наш не приняли и роспись с Русланом.

Это о многом мне говорит. Дядька и раньше был очень непримиримым человеком и волю чужую не принимал. Только волю старших, а теперь он сам старший и против него идти все равно что из семьи выбыть.

Наверно я действительно свихнулась и на дворе совсем не весна. Но в моей груди все поет и расцветает.

Супчики ему домашние варить и в больницу приносить, кормить с ложечки, хотя он сам прекрасно справляется с ложкой. Но левой рукой не удобно ведь, а правой ему некомфортно и болезненно, в травмированном боку отдает.

Ездить вечерами к нему и ночевать с его детьми.

Дома не появляться вторую неделю. Мама молчит выжидающе, наверно думает, что у дочери наконец личная жизнь появилась. Не знаю видела ли она мое смс про Мадину, но это отходит на второй план. В моей жизни происходят события поважнее.