Глава 22. Хогманай[14]
Джессика радовалась общению с Лилиас. Сестра Дункана оказалась добрейшей девушкой. С ней приятно было проводить время: исследовать владения Маккоулов, читать и обсуждать книги библиотеки-сокровищницы Дункана и Иэгэна (монах вел не только уход за литературой, но и был безупречным знатоком ее содержания).
После завтрака леди замка неизменно уделяли пару часов рукоделию, тогда же обсуждались хозяйские планы и намерения, если при этом присутствовала Маргарет. Но ее присутствие было нечастым: то она ссылалась на неотложные хлопоты по замку, то на неважное самочувствие. Но Джессика была уверена, что всё это было отговоркой. Истинная причина кроилась в нежелание вдовы находиться рядом с Джесс и в нескрываемом удовольствии продолжать мучать супругу Дункана таинственностью своего отношения к ней.
Джессика скучала по Мораю Локсли. Он единственный, кто на удивление, не вспоминал в разговорах о Дункане Маккоуле, тем самым не будоража ее воображение и зародившееся чувство к супругу. Локсли отбыл пару дней назад в свои владения, но обещал еще раз проститься с обитателями Крейгмиллара уже через неделю, когда будет держать путь в стан войск Вильгельма.
Вечерами Джессика старалась занять себя чтением в библиотеки. Ей нравилась эта комната, хранящая немало книг (для того времени) со множеством изложенных в них изречений человеческой мудрости. Ее радовала мысль, что она — чужестранка из чужечасья, дитя двадцать первого века, может изучить сейчас литературу, которую, возможно, никогда не увидят ее современники — ученные-исследователи, доктора наук и другие светлые умы ее столетия, непременно, бережно относящиеся к истории.
А еще ее, словно магнит, притягивало в библиотеке изображение в золоченой раме Дункана Маккоула. На холсте огромного размера нынешний глава клана Крейгмиллара был запечатлен всадником. Его вороной скакун гордо вскинул голову, кичась благородством своего происхождения. Но наездник не уступал животному в благородстве и манерности. Волосы Дункана немного развивал ветер, одна рука свободно придерживала вожжи, другая непринужденно покоилась на бедре. А выразительные глаза всадника проникали в самую душу.
По рассказам Лилиас этот портрет был прощальным подарком их отца — Фергуса Маккоула. Нарисован он был тайно от Дункана в преддверие его очередного приезда с поля славы. Вместо «натурщика» художник использовал несколько небольших портретов изображаемого и свою выдающуюся память, так как был знаком с Дунканом Маккоулом при дворе Вильгельма.
Как и всадник на вороном, портрет был великолепен не только из-за манеры исполнения, техники изображения, но и способом передачи обаяния Дункана Маккоула: ведь эта работа не была результатом вынужденного позирования, мастер попытался запечатлеть момент естественности движений средневекового рыцаря, исполненного грации и совершенства. Что и говорить — ему это с лихвой удалось!
Джессика порой не могла оторвать взгляда от полотна. На нем Дункан был, словно живой, казалось, еще миг, и он спешится и заговорит с ней, выведав все ее тайны, хранящиеся в сердце. «Какую же ты силу возымел надо мной рыцарь! Как теперь унять этот душевный трепет в груди?!»
Пролетело две недели со дня приезда в Крейгмиллар. Незаметно, тихо, без происшествий.
Джессика дивилась своему спокойствию, и оправдывала его своим положением — она готовиться стать матерью. Наверное, поэтому все теперь ей кажется окрашенным в радужные краски. Вся серость и убогость быта Средневековья приобрела в ее сознании свое очарование, свою прелесть. Ей нравилось знакомиться с новыми людьми окрестностей Маккоулов. Заметно было, что это сплочённый клан, дружный, веселый, отзывчивый.
Ей приятно было знать, что Гавин, несмотря на свое поведение в первую ночь в Крейгмилларе, быстро освоился в новом месте. Его взял под свое покровительство Иэгэн, кроме этого, ему была отведена роль личного конюшего леди Равенны. Но, правду сказать, сейчас Джессика не могла позволить себе катания на лошадях в свое удовольствие, и поэтому работа данноттаравца в конюшне не была столь хлопотливой. Зато общение с Иэгэном и выполнение его поручений, позволяло Гавину часто находиться в замке, изредка любоваться несловоохотливой милой сердцу Бренной. Гавин охотно помогал при любой возможности Нормине, как горничной: ведра с водой ли поднять для принятия ванны леди, дров ли натаскать для растопки камина — все ради цели — видеть Бренну. Он не пытался заговорить с ней, не испепелял ее взглядом открыто, не держал мысли — остаться снова наедине с девушкой. Гавин просто решил дать Бренне время привыкнуть к своему присутствию в Крейгмилларе. Ведь когда-то они были друзьями, их дружба (данноттаровец всегда на это надеялся), непременно, должна была перерасти в нечто большее — светлое и всепоглощающее чувство, одно на двоих.
* * *
В Крейгмиллар наконец заглянула зима. И хотя она никогда не бывает суровой для Шотландцев. В эти дни в окрестностях Суонстона лежал небольшой слой снега, а легкий мороз не позволял ему растаять. Край приобрел сказочный вид — одетые в белоснежные шапки строения: деревенские избы, сам замок, господские хозпостройки; в серебристых шубах многочисленные деревья; и дивный блестящий снежный ковер двора Крейгмиллара, местами окрашенный красноватыми отблесками факельного освещения крепостных стен.
Оставалось несколько дней до наступления нового календарного года, и начались суматошные приготовления крейгмилларцев к Хогманаю — традиционному языческому празднованию последнего дня в году.
К этому времени в Крейгмиллар заехал проститься Морай Локсли. Леди клана Маккоул уговорили его остаться на празднование грандиозного по своему значению дня.
Благодаря этой суматохе Джессика много нового узнала об этом празднике. Оказывается, найденные и изученные манускрипты историками ее современности донесли не все традиционные тонкости обычаев этого знаменательного дня.
Примечательно, что Новый Год для шотландцев — это, в первую очередь, генеральная уборка. Ни одно дело не должно остаться незавершённым: старый инвентарь чинится, носки штопаются, все дырки латаются…
Hogmanay — очень древний праздник, связанный с солнцеворотом, который отмечали еще язычники, предусмотрительно поклонявшиеся среди зимы огню и солнцу. Поэтому огонь — главный символ Хогманая.
До сих пор считается, что, зажигая его вечером 31 декабря, люди тем самым переносят мудрость из старого года в новый и таким образом получают эффективный способ покончить со всеми черными мыслями и невзгодами прошлого и войти в новый год со свежей надеждой.
Логично, что такое большое значение имеют в канун Нового года факельные процессии под аккомпанемент барабанов и волынок, вращение «огненных шаров», костры, ритуальное сжигание бочонка со смолой[15], а намного позже фейерверки и иллюминация.
Языческий характер имеют также такие шотландские новогодние обычаи, как: выбор большого бревна в лесу для праздничного костра;
традиционное шотландское гостеприимство, с которым встречают практически каждого случайного гостя; прошение угощения детьми за стихи и песни в новогодний вечер, схожее с обычаем на Руси под названием «колядование»; исполнение зажигательных танцев и песнопений.
В самый канун Хогманая Джессика с удовольствием принялась помогать готовить застольные угощения для пиршества в поварне замка. Своим рвением и заинтересованностью в кулинарии она заразила не сведущую в этих делах Лилиас.
Дело в том, что шотландцы, несмотря на свою вошедшую в анекдоты скупость, любят хорошую праздничную еду. Поэтому традиционный праздничный стол всегда богат на различные блюда и угощения. Чаще всего и сейчас в застольной посуде можно увидеть: пироги с сухофруктами, мясные блюда из свинины, овсяные лепешки, сладкие запеченные яблоки, алкогольные напитки (в том числе шотландский виски), празднично оформленный хлеб и, конечно же, хаггис — горячее блюдо из требухи домашнего скота, мелко порубленной с луком, салом, сдобренной различными специями и приправами и сваренной в овечьем (бараньем) желудке. Готовое фаршированное блюдо внешне напоминает домашнюю колбасу. Некогда хаггинс можно было увидеть чаще всего на столах бедняков, а после того, как это блюдо воспел в своих стихах шотландский поэт восемнадцатого века Роберт Бёрнс, — в меню каждой хозяйки. Бёрнс посвятил хаггису оду:
В тебе я славлю командира
Всех пудингов горячих мира, -
Могучий Хаггис, полный жира
И требухи.
Строчу, пока мне служит лира,
Тебе стихи.
Молю я Промысел небесный:
И в будний день, и в день воскресный
Нам не давай похлебки пресной,
Яви нам благость
И ниспошли родной, чудесный,
Горячий Хаггис![16]
Повсеместно было распространено представление, что обилие еды в первый день Нового года может обеспечить и обилие пищи в течение всего года. В Шотландии в прошлом в день Нового года все дома были открыты для посетителей. Каждый пришедший с поздравлениями должен был обязательно съесть ложку овсяной или ячменной каши, как залог изобилия, и выпить глоток эля.
В Средневековье было в обычае в день Нового года собираться всей семьёй вокруг большого стола, чтобы выпить кубок эля, приправленного пряностями. Хозяин дома говорил «За ваше здоровье!», отпивая глоток из кубка, и передавал его по кругу. Каждый из присутствующих по очереди отпивал из него по глотку с теми же словами.
Но основная яркая часть праздника проходила, как и в наши дни, на улице, вне зависимости от погодных условий с традиционным пожеланием шотландцев друг другу: «Lang may yer lum reek!». Это означает: «Пусть из вашей трубы долго идет дым», то есть пусть в доме долго будут достаток и тепло. Ведь главный символ праздника — огонь. Оттого и ждут с нетерпением самый впечатляющий обычай — факельное шествие.
Очередной день Хогманай в Крейгмилларе выдался шумным и веселым, впрочем, как обычно. Но для Джессики Паркенс это был первый встреченный ею Новый год в средневековой Шотландии. Поэтому он был особенным для ее восприятия: загадочным и ошеломляющим, традиционно предсказуемым и в то же время преподносящем сюрпризы.
Сегодня все дарили друг другу улыбки и искренние традиционные пожелания. Все искрились счастьем и радостным настроением. Даже Маргарет Маккоул несколько сменила свое обращение к супруге Дункана, стала мягче и словоохотливее в присутствии Джессики. Вдова как то по-особенному ласково общалась и с Локсли в этот день, что не ускользнуло от Джесс и вызвало двоякое чувство: с одной стороны, радость осознания, что возможно в сердце вдовствующей родственницы Дункана возгорается искорка женского тепла по отношению к Мораю, с другой — невольная горечь ревности к человеку, к которому сама испытывала глубокую симпатию.
После шумного факельного шествия, которое привело Джессику в восторг, начались ритуальные сборища, так называемые горские игры, во время которых можно было наблюдать за состязаниями волынщиков, танцоров и силачей, «метающих ствол» (как объяснила ей Нормина до недавнего времени для последнего вида соревнований использовали не бревна, а вырванные ноги у только что забитой коровы).
Локсли был несколько расстроен, что не смог принять участие в состязании силачей, Иэгэн дал ему совет быть благоразумным и позволить телу окрепнуть и принять нормальную форму до начала армейской жизни.
Зато Гавин отличился в этом соревновании — занял первое место среди верзил, метающих ствол. Дружное одобрительное улюлюканье женской аудитории победителю, заставило и Бренну украдкой взглянуть на даннотаровца из подлобья, что вызвало на лице Джессики, заметившей этот взгляд, ликующую улыбку — не зря она с Норминой приложила столько усилий выманить девушку на всеобщее гуляние.
Невозможно отпраздновать Хогманай без зажигательных и веселых шотландских танцев. Особенно часто музыканты Крейгмиллара исполняли два основных — кейли (ceilidh), парный танец ирландского происхождения, нечто среднее между полькой и вальсом, и массовый шотландский сельский танец «Обдери иву» (Strip the Willow), тоже временами напоминающий польку. Местные шутники, подогретые несколькими пинтами пива, иной раз называли этот танец Strip the Widow, в переводе — «раздень вдовушку». Джессика изучала движения пляски взглядом: «дамы и кавалеры» в ярких национальных нарядах, стоя напротив друг друга, образуют два ряда, и чем эти ряды длиннее, тем больше радости испытывают участники и зрители танца. Конечно, самая большая протяженность образуется на Хогманай.
Вообще, надо сказать, танцевальные традиции Шотландии до сих пор очень сильны и заслуживают отдельного разговора. Теперь Джессика Паркенс понимала, что легенды недаром рассказывают о свободолюбивых шотландцах, которым удавалось именно в танце, часто имитирующем боевые действия, наиболее ярко отобразить всю силу своей любви к отчизне.
Тут, в Крейгмилларе, Джессика стала свидетелем того, как в едином порыве участники праздника тысячами децибелов своих голосов затянули традиционную хогманайскую старинную шотландскую балладу Auld Lang Syne («Дни давно минувшие»), слова которой по ее мотивам были увековечены тем же Робертом Бёрнсом:
Забыть ли старую любовь
И не грустить о ней?
Забыть ли старую любовь
И дружбу прежних дней?
За дружбу старую —
До дна!
За счастье прежних дней!
С тобой мы выпьем, старина,
За счастье прежних дней.
Побольше кружки приготовь
И доверху налей.
Мы пьем за старую любовь,
За дружбу прежних дней.
С тобой топтали мы вдвоем
Траву родных полей,
Но не один крутой подъем
Мы взяли с юных дней.
Переплывали мы не раз
С тобой через ручей.
Но море разделило нас,
Товарищ юных дней…
И вот с тобой сошлись мы вновь.
Твоя рука — в моей.
Я пью за старую любовь,
За дружбу прежних дней![17]
Джессика умилялась традицией исполнения баллады: «певцы» подают друг другу руки и начинают распевать эту таинственную и малопонятную песню, между пением все обнимают друг друга и целуются. И этот ритуал — возможно, самый удивительный из всех. Где еще увидишь, чтобы сотни, а местами в Шотландии (как, например, в Эдинбурге) тысячи людей, мужчин и женщин, молодых и пожилых, знакомых и незнакомых, местных и приезжих из других уголков мира, столь искренне и самозабвенно сливались в одном праздничном поцелуе.
Гавин и здесь «не растерялся» — во время ритуального песнопения этой баллады отвоевал место подле Бренны. И тут в голову Джесс пришла мысль ускорить примирение двух данноттаровцев с помощью небольшой хитрости. Джессика вспомнила о ещё одной любопытной традиции шотландцев — «Creaming of the Weel». Та молодая девушка, что первая зачерпнет воды из местного колодца ранним новогодним утром, непременно выйдет замуж в наступившем году, если успеет напоить водой своего избранника до захода солнца. Джессика стала обдумывать ход действий для осуществления внезапно пришедшей идеи.
Пока Паркенс ломала голову, как подстроить задуманное, пение баллады заменили танцами, и Джесс, и Бренну, и Нормину, рядом стоящих, подхватило задорной хороводной вереницей в шумный пляс.
Еще долго веселился народ, покуда утомленные и запаренные крейгмилларцы не уселись перевести дыхание на заранее заготовленные массивные бревна, деревянные колоды и другие подмостки близ пламенеющих костров.
Уставшие рассаживались как им угодно, по интересам: близ своих родных, другов[18], милых сердцу. Наверное, поэтому атмосфера вокруг каждого костерка располагала к тихим песнопениям любимых запевок, россказней небывальщины, потешной или мистичной, к спокойным, дружественным беседам.
Всех леди Маккоул усадил подле своего костра Локсли. Он непрестанно подкидывал в него заготовленный хворост и сушняк. Тут же Иэгэн развлекал Лилиас своими познаниями в том, как встречают этот знаменательный день в других далеких землях. Маргарет не отпускала свою горничную от себя: заметно было, что ей и впрямь в этот поздний час нездоровилось, она была бледна, снова молчалива. Вдова недолго почтила своим присутствием, извинилась перед собравшимися и вернулась в замок, наотрез отказавшись от помощь в сопровождении Джессики или кого бы то ни было. Ее горничная, победно вздернув нос, деловито подхватила под локоть хозяйку и медленно свела ее в господские покои.
Джессика не удержалась и высказалась Локсли:
— Я, признаться, испытываю неловкость. Я долго не верила жалобам на здоровье леди Маргарет, но сегодня увидела, как нелепо ошибалась. Может, она скрывает от всех, что больна чем-то серьезным?
— Я, думаю, время покажет, что вы зря волнуетесь. Иэгэн — хранитель обители Маккоулов, не позволит случиться чему-то дурному с клановцем. Особенно, если это подвластно его молитвам и способностям врачевателя, — пытаясь успокоить словами, Морай присел к Джесс поближе, на место, которое только что покинула Маргарет.
— Наверно, вы правы, я уже не раз убеждалась относительно целительной силы черноризца, — Джесс покосила взгляд на монаха, всё так же мило беседующего с Лилиас: они сидели с другой стороны от костра, немного в стороне. Джессика же выбрала такое место, чтобы в поле ее зрения оставались и ее горничные, которые были возле соседнего огонька обласканны вниманием Гавина.
— Ну вот! Посмотрите на меня! Моё последнее ранение носило смертельный характер, но я не только жив, но и поднят на ноги раньше срока и чувствую себя превосходно! И всё благодаря этому доброму монаху!
— Не напоминайте мне о битве при осаде Данноттара! Поверьте, мне трудно вспоминать те дни, — грустно вздохнула Джессика.
— Вы имеете в виду ваше вынужденное замужество? — не сдержал своего рвущегося через край сочувствия Локсли. Он заметил, что проявил бестактность своим вопросом: Джесс опустила глаза, — Простите мою вольность! — он немного помолчал и снова безудержно еще больше заставил сконфузиться Джессику дальнейшими речами: — Я рад, что мы не одни с вами! Это не позволит мне перейти определенные границы! — но говорил Локсли при этом тихо, стараясь не привлекать к себе внимание других. — Я должен вам сознаться… Вы с первого дня нашего знакомства возымели надо мной безграничную власть!
— Морай! Остановитесь! Прошу вас! Мне кажется, вы слишком много выпили эля сегодня! — взволновалась Джесс.
— Нет! Если я и пьян, то только от счастья, что наконец нашел в себе смелость признаться вам во всем, леди Равенна! Настолько счастлив, насколько удручен горем, оттого, что вы теперь принадлежите моему лучшему другу! Если бы я был представлен вам раньше этого злосчастного венчания, которое не принесло никому счастья… то, возможно, ход событий был бы иным. И вашей руки просил бы Я у вашего отца и Вильгельма! Вы ответили бы мне: да, Равенна? — Локсли с мольбой в глазах искал в ее выражении лица, сиянии глаз, жестах любого знака, дающего положительный ответ или надежду.
— Морай! Не рвите наши дружеские отношения — я ими очень дорожу!
— Ваш ответ путает мои мысли! Каков же был бы ответ?! — не унимался Локсли.
— Ответ… — Джессика лихорадочно подбирала вразумительные слова. «Как же объяснить ему, что я уже думала об этом, но ведь он многого не знает обо мне!» — Как же всё усложняет жизнь! Почему именно я стала избранницей вашего сердца?! Почему моему — не биться с ним в унисон?! У меня попросту нет ответа! Я — супруга Дункана Маккоула! Так решили звезды! — уклончиво она дала свою отповедь, позволяя ему найти самому в ее словах оправдательный смысл.
— Я не знаю, каких я слов от вас ждал! — честно признался Локсли спустя минуты задумчивого молчания. — Но я благодарен вам за то, что я не услышал от вас ответа, о котором нам с вами пришлось бы в конце концов пожалеть! Я и так буду наказан за свою вольность, ведь я своим признаньем в нежных чувствах к вам осквернил дружбу с Дунканом Маккоулом! Мне нет в его глазах прощенья! — грусть под руку с виною щемило его сердце.
— Морай! Если вы не скажете ему об этом, от меня он не узнает этого… — ласково притрагиваясь к его руке, пообещала Джесс. — К тому же так, мы попробуем остаться с вами друзьями…